Квартиру отобрали, почет и уважение, подобострастное заглядывание в глаза и желание угодить тоже куда-то подевались, и настало время, о котором Леонид Гаврилин вспоминать не желал. Следом за отцом умерла и мама, и он остался совсем один. Он не был готов к тому, что придется со всем справляться в одиночку.

На самом деле он ни к чему не был готов.

В двадцать два года он чувствовал себя господином, покорителем вселенной, обладателем бессрочного пропуска в рай и не знал, что есть какая-то другая жизнь.

Какая такая другая жизнь? Что за другая жизнь?

Пусть простолюдины и живут какой-то другой жизнью, а мы живем так, как хотим.

«У них нет хлеба, поэтому они так шумят, ваше величество!» — «Нет хлеба? Пусть в таком случае едят пирожные!»

Тогда, читая этот исторический анекдот про Анну Австрийскую или еще какую-то Анну, он веселился, но королеве даже сочувствовал — откуда она могла знать про то, что простолюдинам, как обычно, чего-то не хватает?

Им вечно ничего не хватает. Их много, они бедные, живут плохо — что про них думать!.. Гораздо лучше сесть в шикарные новенькие «Жигули», которые отец подарил на двадцатилетие, прошвырнуться с девчонками в горы, к шашлычнику Юсупу, до краев налиться молодым вином, до отвала наесться ароматным бараньим мясом, а потом гнать по витой опасной дороге, пугая смирных простолюдинов на их пыльных, усталых рабочих машинках!.

.

Ничего и никого теперь нет. И Леонида Гаврилина нет. А вот шашлычник Юсуп наверняка процветает.

Что же делать? Что же теперь ему делать? Знает Витася или не знает, и если знает, то сколько? Не он ли, Господи, спаси и помилуй, прислал ту, в черных одеждах и без лица?..

Жаба тяжело плюхнулась в желудке, и тошнота покатилась вверх шерстяным клубком, грозя сейчас же выкатиться наружу.

Он вспомнил сумерки и как вечерним светом налился дверной проем, и из этого неровного света как будто выткалась она. Дьяволица.

Она уже приходила. Давно. Но он все тогда сделал, как она приказывала, и она больше не наведывалась. Он уж и подзабывать стал, успокоился как-то даже. А теперь вот снова, только требования у нее возросли.

Ну как, как он выполнит то, что она велела?! Ведь пропадет совсем!

А тут еще Витася вмешался, будь он неладен, и неизвестно, что у него по-настоящему на уме Он не прост, этот сельский капиталист, и смотрел он как-то особенно, как будто хотел чего высмотреть, и говорил странно — не до конца…"

"Он заскулил и ладонями закрыл давно не мытое и как будто чужое на ощупь лицо.

Щеки были колкие и горячие. Он знал, что пропал, пропал, и спасенья нет, и никто не спрячет его, не укроет, не покормит блинчиками с вареньем…

— Ленька!

Он вздрогнул и повел ошалелыми глазами — ему показалось, что завизжала накрепко запертая калитка, торчащая посреди участка.