На запах весеннего леса и поднимающуюся в светлом небе золотистую, как будто прозрачную луну он больше не обращал никакого внимания.

Было около десяти часов вечера.

К одиннадцати он приехал домой, ознакомился со списком преступлений, совершенных Иваном, выволок преступника из кровати, в которой он думал отсидеться, и долго орал, ненавидя себя и угождая Кларе Ильиничне. Насладившись свершившейся местью, Клара Ильинична отбыла домой, а Степан пошел к Ивану мириться. Иван лежал на своем месте бесформенным холмиком — накрывшись с головой, — и тут Степан отдернул одеяло, обнаружилось, что он уже не плачет и только бормочет что-то, строго глядя перед собой.

— Отдал бы ты меня маме, — сказал он горько, когда Степан силой заставил его сесть. В лицо отцу он не смотрел. — Я ведь тебе совсем не нужен. Мужчине с ребенком тяжело. Ребенок матери только нужен, а не отцу…

— С чего ты взял? — спросил Степан растерянно, но Иван только пожал плечами.

Впервые в жизни им не удалось помириться перед сном.

Иван так и уснул, натянув на голову одеяло и пытаясь хоть так спастись от несовершенства окружающего мира, а Степан спать не мог, пил чай из большой белой Ивановой кружки и думал.

Черт, неужели он и вправду совсем никудышный отец? За сегодняшний день об Иване он ни разу не вспомнил, а приехав ночью домой, первым делом наорал на него просто потому, что Клара Ильинична ожидала от него именно этого. Нет, его сын, конечно, совсем не ангел, и список преступлений был внушительным, но значит, ему совсем плохо со Степаном, если он попросил отдать его маме?

Леночке, которую он почти не помнил, которую вряд ли узнал бы, попадись она ему случайно на улице!

А может, действительно определить его в какую-нибудь спецшколу и забирать оттуда только на каникулы? И кто ему сказал, что ребенок нужен только матери и вовсе не нужен отцу? Убил бы идиота или идиотку, ей-богу!

Конечно, без Ивана было бы проще.

Жизнь была бы совсем простой и легкой без Ивана.

Степан зачем-то сунул кружку на книжную полку, вошел в слабо освещенную ночником Иванову спальню, наклонился над диваном и, вытаскивая аккуратно заправленную простыню, прижал к себе весь бесформенный узел, внутри которого был его сын.

Иван спал и во сне сразу же обнял его за шею ручками-палочками.

— Я тебя так люблю, — сказал ему Степан.

Иван поудобнее пристроил голову и пробормотал, открыв на секунду бессмысленные блестящие глаза:

— И я тебя тоже сильно люблю, папочка.

После чего он освобождение и горячо засопел ему в ухо. Почему-то Степан отнес его на свой диван, положил к стенке — иногда они так спали, когда Иван был совсем маленьким, — а сам пристроился с краю.

Кое-как можно было продолжать жить.