Степан поправил колпачок стильной лампочки, чтобы свет не мешал Ивану, и, пошарив рукой, выудил из портфеля тетрадь злополучного Володьки Муркина.

«Я посмотрю совсем немножко, — сказал он себе. Он чувствовал себя виноватым в том, что даже ночью не забывал о делах. — Должен же я разобраться в том, что это такое. Хотя бы для того, чтобы представлять себе собственные дальнейшие действия».

К двум часам ночи он осторожно, как стеклянную, положил тетрадку и потер глаза, словно налившиеся свинцовой тяжестью.

Утром нужно будет все оценить заново. Ночь плохой советчик. И все-таки Степан был уверен, нет, почти уверен, что прав.

Разнорабочий Муркин по совместительству был мелким шантажистом. В тетрадочку он с дьявольской аккуратностью записывал инициалы клиентов и, возможно, заглавные буквы, обозначающие суть каждого дела. Клиентов было не слишком много, инициалы часто повторялись, из чего Степан сделал вывод, что Муркин присасывался к клиенту надолго. Очевидно, шантажировал он по мелочи, но с упорством летнего полевого овода. Было совершенно непонятно, где он брал информацию, за которую ему платили. Вряд ли он шантажировал работяг со стройки.

Последняя, самая крупная выплата — две тысячи долларов, — была назначена на шестнадцатое апреля, но привычный набор букв, завершающий каждую «сделку», отсутствовал Это означало, что сделка так и не была завершена.

Чернов нашел в котловане тело утром семнадцатого."

"Степан задумчиво включал и выключал свет, рассеянно глядя в стену На стене появлялся и пропадал громадный портрет Ивана, сделанный в прошлом году в Турции.

Свет гас — и Иван исчезал.

Свет зажигался — и появлялась сияющая мордаха с кривоватыми передними зубами.

Муркина убил кто-то, кого он шантажировал. Только и всего.

* * *

Где-то что-то гудело, шумело и падало. От электрического напряжения дрожали провода и что-то словно бы звенело.

Кажется, вода.

Точно, вода. Много воды.

Целое горное озеро, голубое от близкого неба и холодное до ломоты в зубах. И чистое. Такое чистое, что в него боязно было входить, но зной уже плавился и звенел в воздухе, от него тяжелела голова и казалось, что если сейчас же не окунешься в спасительный холод, то непременно сгоришь, расплавишься под яростным, веселым, круглым и беспощадным солнцем.

Он начал входить в воду — она оказалась совсем не такой ледяной, а прохладной, струящейся, как китайский шелк, — поскользнулся, упал и сильно ударился головой.

Понимая, что теперь-то ему уж точно настал конец, он застонал и открыл глаза.

Весь мир был перевернут, и в нем не было никакого горного озера, и не висело над ним голубое небо, и не плавился и не звенел в воздухе плотный и горячий зной.

Он лежал очень неудобно, почти до пола свесившись с высокой крестьянской кровати.