— Любила! — закричала безутешная Валя, которую пытался бросить коварный муж. Господи, почему она была такая дура и не родила! Все маму боялась! Куда бы он сейчас делся, будь у нее ребенок!

Чернов покосился на дверь, как будто секретарша могла через стену расслышать Валины завывания в трубке.

— Валечка, тебе без меня намного проще будет. Со мной у тебя столько проблем всегда было!.. Я пиво пью. Курю еще. Со мной хоть изредка, но надо спать, — он усмехнулся, — а тебе, бедной, от всего этого плохо, противно, так ведь?

— Нет! Нет, не так! Ты ничего не понимаешь, Вадик! Я просто всегда хотела, чтобы у нас были совершенные, идеальные отношения, чтобы ты…

Почему-то эти «идеальные отношения» его взбесили.

— Какие еще идеальные отношения? — спросил он злобно. — Я не бог Аполлон, со мной не может быть никаких идеальных отношений! Валь, брось ты выдумывать, в конце-то концов! Или что там? Мамаша ругается? Ну скажи ей, что я квартиру и барахло с собой не заберу, будете жить как жили. И не звони ты мне больше, особенно на работу!

Он швырнул трубку и полез в карман проверить, выключен ли мобильный.

Мобильный он не включал со дня смерти Петровича.

— Я в офис не вернусь, — сказал он секретарше, проходя через приемную. Потом подумал и добавил, зная, что все равно через несколько дней сотрудники все узнают:

— Если будет звонить жена, больше не соединяйте, хорошо?

— Хорошо, — пробормотала удивленная секретарша, — не буду.

И Чернов своими глазами увидел, что значит выражение «загорелись глаза». У секретарши они загорелись, как у кошки, попавшей ночью под свет автомобильных фар. Из них даже выражение исчезло, остался один боевой огонь искреннего и неподдельного любопытства, готового смести все препоны на пути к заветной цели получения необходимой информации.

Ну и ладно. Пошли они все на фиг! Ему нет до них никакого дела. Почему-то в «них» он объединил и жену, и секретаршу, приготовившись держать круговую оборону.

Ему нужно добраться до Саши и все у нее выяснить. Пока не поздно.

Он знал, где она живет, несколько раз подвозил ее до дома. но в квартире у нее никогда не был, поэтому обшарпанные стены подъезда, извозюканные углем и еще какой-то дрянью.

надписи «Цой жив» и «Митяй — казел», иностранные буквы. которые силились изобразить какое-то слово, но автор, судя по всему, не знал, как сложить их в слова, стойкий запах помойки и давних «бычков» произвели на Чернова странное и сильное впечатление.

Он сто лет не был в таких подъездах и как-то даже забыл, какие они бывают.

Он хорошо зарабатывал — и уже довольно давно. Окружающий его мир был совсем иным, и он так привык к нему, что в какой-то момент перестал придавать ему значение.