Прижавшись щекой к его груди, я дала волю слезам, уже не заботясь о том, что меня могут увидеть слуги. Хотя, хороша госпожа Сегюра – сначала кричит на судью, а потом ревёт на крылечке в объятиях полуголого мужчины… Щекой я почувствовала, что рыцарь опять надел ладанку – я через рубашку ощутила кожаный мешочек на шнурке.

– Не плачьте, – неловко утешил меня рыцарь, и я почувствовала, как он гладит меня по затылку – как медведь стеклянную статуэтку, – я… а, чёрт… не знаю даже, что сказать… Я… вы… вы меня поразили, Маргарет.

– Это не нарочно, можете поверить, – мне страшно не хотелось отрываться от него, но пришлось.

Слёзы уже закончились, а больше повода прижиматься к нему не было.

– Идёмте в дом, – сказала я сердито. – Если швы разойдутся…

– Я должен поблагодарить вас, – он взял меня за плечи, потом за локти, потом за запястья, а потом поднёс мои руки к своим губам и поцеловал осторожно, как гладил, и будто боялся, что я его оттолкну.

Мы уже столько раз целовались, и касались друг друга так близко, что и вспомнить страшно, но вот этот нежный и целомудренный поцелуй потряс меня сильнее, чем наши любовные игры на фиалковом лугу…

– За что?.

. – прошептала я, разом потеряв способность думать, слышать и дышать.

– Вы защищали меня… – он запнулся, и прокашлялся. – На самом деле я не хотел… Вернее, хотел… А, опять не то!..

Он так явно расстроился оттого, что не смог подобрать нужных слов, что мне стало смешно. И сразу мир вокруг зазвенел, ожил, и жизнь потекла прежним течением.

– Было бы странно и неблагодарно с моей стороны поступить иначе, – сказала я рыцарю. – После того, что вы сделали для меня, это было меньшее, что могла сделать я.

А теперь вернитесь в постель. Иначе Бертиль меня отравит за то, что я плохо заботилась о её больном.

Я взяла Мориса за руку и повела в замок, и на этот раз храбрый и упрямый сэр Баран не стал противиться, а пошёл за мной послушно, как новорождённый ягнёнок.

Несколько дней он, и правда, был послушным ягнёнком. Прекратил спорить и доводить меня до бешенства своей самоуверенностью, послушно принимал все лекарства, позволял осмотреть и перевязать рану. Единственное, чего я не могла заставить его делать – это лежать в постели.

– Я вам, что ли, слабак какой-нибудь, леди? – ворчал он каждое утро, когда я просила его поберечься."

"Эти несколько дней он не отходил от меня ни на шаг, и хотя я сердилась, что ему вредно ходить, потому что швы могут разойтись – втайне была довольна и даже счастлива. Потому что наблюдать, как сэр Мюфла постоянно следит за мной взглядом, было очень приятно. Он смотрел жадными глазами, но на мою честь больше не покушался, и это тоже с одной стороны радовало, а с другой огорчало. Немножко, но огорчало.