Только не универсам, а гастроном!

Дальше я услышал извечное, кочующее из поколения в поколение:

— Превратили Москву в шалман! Нет уже нашей любимой доброй Москвы!

Я выбежал на площадь. Над бурлящим стихийным рынком красовались огромные буквы гастронома «Таганский». Н-да, не это я ожидал увидеть, а привычный крытый огороженный рынок с бетонными прилавками, где можно купить место, а тут — не пойми что, прилавки собраны из чего попало. Кому за место платить? Правильнее сразу денег дать, так надежнее и точно не тронут. Или все места выкуплены и заняты?

Часть прилавков железная, часть — деревянная, торгуют всем вперемешку — и на прилавках, и с коробок на земле. Асфальт покрыт обрывками картона, щепой, гнилыми овощами. Хотя «птичка» была в другом месте, и тут наблюдались продавцы котят и клетки с волнистыми попугайчиками. О, а вон и банки с рыбками — гуппи, сомиками и скаляриями.

Я двинулся вдоль выстроившихся рядком продавцов. Вязаные носки и шапки, детские вещи, дедовские вещи, вилки, ложки, старые книги. Клубника. Наверное, наша, южная. Местная, насколько помню, созревает ближе к июлю.

— Почем? — поинтересовался я у сухонького мужичка.

— Тысяча! — ответил он, и я не выдержал, удивленно присвистнул, у нас в эту пору она по четыреста-пятьсот, может, уже и дороже.

Он развел руками.

— Ну а что ты хочешь — июнь холодный, на юге закончилась, и перестали возить, эта — из-под пленки.

Движемся дальше.

— Зеленый горох, — с выраженным южным акцентом орала дородная молодая женщина, — горихи, квасоля!

Ясно, Украина тут как тут. Их, видимо, наши таможенники не щемят, пропускают с товаром, а Курский вокзал, куда поезда с их юга приходят, рядом, одна станция всего. Потому Виталя это место и облюбовал.

На коробке перед женщиной лежали бумажные кульки с зеленым горошком, фасолью, ядрами орехов.

— Почем орехи? — спросил я. — Килограмм.

— За полторы отдам."

"Я опять присвистнул, в этот раз — восторженно. Вот что возить надо! Себестоимость килограмма — двести пятьдесят рублей! Наценка 500%! Фантастика! У меня аж пульс участился. А я, чтобы две тысячи заработать, весь день ставриду таскал.

Хотя, если учесть, сколько мучений претерпевают люди, чтобы доставить сюда товар, не так уж и дорого. А вот и черешня, надо полагать, украинская. Мелкая, гораздо мельче нашей, почти черная. Указав на нее, я спросил:

— Почем?

— Семьсот, — почти без акцента ответила торговка, похожая на Солоху из фильма, — три килограмма осталось, все за пятьсот отдам!

— Мне отдай! — между мною и ней вклинилась необъятная бабка с авоськой.

— Семьсо-о-от, — мечтательно протянул я и принялся мысленно умножать наши сорок шесть килограммов черешни на семь.