Но если бы я даже захотел, где его здесь взять?

— В начале восьмого, — сказал я. — За пять часов с Юркой должны управиться. Как он, помогает? Не вредный?

Она шумно вдохнула и перешла на шепот:

— Такой хороший мальчик! Ты ему шоколадку подарил, так он не съел всю, половину мне привез. — Я испытал укол совести, что подумал только о детях, а ведь бабушке тоже может хотеться модный батончик, надо ей завтра взять. — Все делает, еще и спрашивает, чем помочь нарадоваться не… — Она смолкла, видимо, потому что пришел Каюк.

А что было бы, если бы он остался ночевать в развалинах? Вернулся бы к родителям, взялся за старое и умер через несколько лет. Токсикомания в первую очередь разрушает нервные клетки. Видимо, Каюк или не злоупотреблял клеем, или умным уродился, и не все нейроны выжег.

— Давай, бабушка, до завтра!

Закончив разговор, я вошел в кухню. На столе уже стояли тарелки, Илья ковырял свою порцию. Я уселся и, прежде чем накинуться на еду, поделился:

— Считай я пять дней нормально не спал. В поезде трындец, жара, ор, скандалы. А тут ты на третьей полке, где самое пекло. Днем не поваляться, потому что тебя прожаривает… — Я зевнул и приступил к еде.

Когда поел, поблагодарил Илью и рассказал про фаната ЦСКА Ванилу, про клетчато-сумчатую Москву, новообретенных деда и бабушку. Илья изредка вставлял реплики, но больше слушал.

— Такая весела сейчас у меня жизнь. Мать шагу сама ступить не может, за ручку ее водить приходится. Заработок тоже весь на мне. Вернусь из Москвы, твоему отцу долг верну. Так что не обижайся на меня, видишь оно как.

Илья уставился на сцепленные пальцы.

— Как же ты справляешься? Это ж… — Он повертел головой. — Крыша поедет.

— Пришлось экстренно взрослеть, — улыбнулся я. — Скоро все решится.

— А когда операция? — спросил Илья. — И насколько это опасно?

— Завтра скажут. Мама говорила, что может быть не опасно. Пока без толку гадать. — Я встал, помыл за собой тарелку. — Спасибо, Илья. Ну что, вторая попытка? Идем к Алиске?

— Полдесятого. Не поздно?

— Зато точно кто-то будет дома.

— Идем.

Мы вышли в пастельные сумерки.

— Прикинь, в Москве еще светло. Там сейчас часа в два ночи темнеет.

— Белые ночи, что ли? — удивился Илья.

— Не. Ночи есть, но кроткие. На севере всегда так. Зимой там раньше темнеет.

— А-а-а, читал про это.

Общага, где жила Алиса, возвышалась над одноэтажными частными домами прямоугольным наростом, наполненным человеческим гноем. И этот гной плескался под двумя подъездами, матерился, визжал, икал, вонял папиросами.

— Хочешь — подожди здесь, я один схожу? — предложил я, останавливаясь метрах в двадцати от общаги, где один алкаш валял по земле другого, а вокруг, покачиваясь, стояли пять их собутыльников: три мужика и две бабы.