Иногда лучше, когда близкие далеко.

— Да, Рам сложный человек. С детства таким был. Я рад, что ты не держишь на него зла.

«Зла не держу, но держу себя подальше от него», — подумал я.

— А откуда ты родом? — сменил тему я.

— Мой отец и твой прадед был крымским татарином. Разбойником был, лихим человеком, за что его сослали на каторгу. Прабабушка — казанская татарка, коммунистка.

— Их фотографии остались? — спросил я.

— Да, есть немного. Дома покажу. Так вот, отец поехал на Украину порядки наводить, там его и убили в двадцать девятом, мне было четыре года. Мама осела в Краснодаре, родственников откуда-то с севера перевезла, замуж больше не вышла, посвятила себя строительству светлого будущего. Так что счастливый ты человек, у меня нет сестер и братьев.

Я поймал себя на мысли, что у меня может быть полно родственников в Краснодаре по линии прабабки, но спрашивать не стал — не время. Да и редко молодые интересуются генеалогией. Дед будто прочел мои мысли и продолжил:

— Мы с матерью мало общались. Она делала карьеру, и я воспитывался в интернате.

Некоторое время мы шли молча по тротуару вдоль пустой дороги, где изредка проезжали машины. Дед нес кравчучку, я — рюкзак с орехами. Правы местные, такая Москва — добрее, что ли. Проще. Она утопает в зелени, и скоро дорожки засыплет тополиным пухом. Недавно прошел дождь и прибил пыль, было свежо и прохладно — в одной футболке не походишь."

"Искоса я поглядывал на деда. И вовсе он не похож на татарина: кожа белая, румянец, лицо круглое, скулы… Но у каждого четвертого такие. Волосы темно-русые, у меня и то темнее. И вообще, я в отцовскую породу только мастью, вот Боря — да, сразу видно, дедов родственник.

В метро мы больше молчали. Ехали с пересадкой около часа, а когда вышли из подземки, я заметил формирующийся на севере грозой фронт. Это у нас месяцами может не быть осадков, здесь — или каждый день, или через день. Нужно подстраиваться под новые реалии, чувствую, мне тут куковать и куковать.

Дедова квартира находилась в десяти минутах ходьбы от метро в длинной хрущовке с желтыми балконами. Двор утопал в зелени, в клумбах цвели пионы и сирень, напротив дома были припаркованы две белые «копейки», «запорожец» и зеленый «москвич». Столица еще не захлебывалась машинами, и не ощущался острый дефицит парковочных мест.

Мы поднялись на второй этаж. В подъезде было чисто, но стены, выкрашенные зеленым, уже превратились в поле боя металлистов, панков и кого-то, кто под названием каждой группы и под каждым погонялом писал «лох», «чухан», «сосет» или русское трехбуквенное.