— Да! И все же я не мог остаться в стороне, даже когда ты сказала мне, что я сделал достаточно и могу считать свою задачу выполненной. Я просто не мог умыть руки, даже если сам себе говорил, что поступил бы мудро."

"— Тогда это все было лишь позывом, плоти. — Она опустила взгляд на ненавистные листы, разбросанные по полу. — И ты решил убедиться, что ничем не рискуешь, заведя интрижку со мной, пока дело не зашло слишком далеко.

Эдвард с трудом сглотнул ком. Неосознанно он вытянулся в струнку, зрительно став выше и холоднее. Он подготовился принять удар.

— Нет, это было не так.

Она подняла на него глаза.

— Но выглядит все именно так.

Он ничего не сказал. Она была права. Именно так оно и выглядело. Он знал, когда отдавал Джексону инструкции, что не следует этого делать. Он лишь не ожидал, что этот поступок так жестоко отзовется.

Казалось, из Франчески разом вышел весь пар. Она повернулась и пошла прочь, захватив по дороге свою одежду. Она вышла и закрыла за собой дверь.

Эдвард чувствовал себя так, словно вместе с ней из комнаты исчез весь воздух. Он едва добрался до стула — колени подгибались. Уронив голову на руки, он сжал виски, отчаянно пытаясь заставить себя думать, но думать он не мог. Он чувствовал себя несчастным, беспомощным. В голове не было ни одной мысли, ни единого плана, даже самого неудачного, и от этого у него опускались руки.

Он подождал час, затем отправил Франческе записку. Просто записку, в которой спрашивал, может ли он навестить ее на следующий день. Он велел слуге дождаться ответа, даже если ему придется простоять в ожидании всю ночь, но тот ответ, что принес ему посыльный, оказался даже хуже отсутствия всякого ответа. Она просила его не приходить. И больше там ничего не было — ни «прощай навсегда», ни упреков, ни даже еще одного предложения объясниться, защитить себя, вступив с ней в спор… Ничего.

Эдвард провел бессонную ночь, просидев у камина, глядя в огонь. Он пил лучший бренди отца, спрашивая себя, как же ему теперь быть. В конечном итоге он придумал для себя три выхода, ни один из которых не сулил ничего хорошего.

Первый состоял в том, чтобы ждать, когда Франческа согласится увидеться с ним вновь. То есть надеяться на то, что она пожелает с ним увидеться. Ему не нравилась эта тактика. Каждый день ожидания станет для него пыткой. Он всю жизнь гордился своим терпением и выдержкой, но перспектива выжидать, когда его позовут, хотя его могли не позвать никогда, могла сломить дух самого выдержанного из смертных.

Второй вариант состоял в том, чтобы ворваться в ее дом и излить ей душу, объяснив все свои тайные и явные мотивы. Он мог бы, стоя у нее подокнами, кричать о том, почему он так поступил, пусть даже собрал бы вокруг себя толпу зевак и прослыл сумасшедшим — если она выставит его за дверь.