Вдруг Франческа станет возражать? Он не привык получать отказы и в этих конкретных обстоятельствах готов был сделать все, чтобы ее убедить. Никогда еще он не был так уверен в том, что поступает правильно. Удивительно, но тот факт, что он только что передал все полномочия по отстаиванию прав на титул герцога Дарема старшему брату, не только не вызывал в нем внутреннего протеста, но и каких-либо сомнений в правомерности своего поступка. Скоро, очень скоро Франческа станет его невестой."

"Открыв дверь, Эдвард увидел ее: она стояла у его письменного стола со склоненной головой. На волосах ее играли отблески огня, пылающего в камине. Она все еще была одета в его халат, но Эдвард знал, что под халатом у нее ничего нет. Он закрыл дверь и уже успел пройти на середину комнаты, когда она повернулась к нему лицом.

И замер как вкопанный. Господи! Выражение ее лица оказалось совсем не таким, какое он ожидал увидеть. И тогда по спине его пробежал холодок тревоги. Она смотрела на него с осуждением.

— Что это? — спросила она, когда молчание стало уже невыносимым. Она протягивала ему что-то… доклад, который подготовил для него Джексон, тот самый, первый, содержащий сведения о Франческе Гордон.

Проклятие. Он давно должен был его сжечь.

— Здесь нет ничего о Джорджиане или об Эллен Хейвуд, или о Персевале Уоттсе, — продолжала Франческа. Голос ее задрожал. — Это обо мне. Ты дал мне понять, что человек, которого ты нанял, даже писать не умеет, и тем не менее вот он — самый подробный доклад о моих родителях, моем муже, моих друзьях. Зачем тебе это?

Эдвард был в ступоре. Господи, еще одна ложь, о которой он успел забыть. Тогда он лишь всеми силами старался задушить свой интерес к ней, и для этого, казалось, все средства хороши.

— Зачем? — спросила она снова. — Я бы все тебе рассказала, если бы ты спросил.

Горло сдавил спазм. Разве мог он сказать ей, что хотел узнать о ней как можно больше? Как мог он объяснить ей, что она завладела его существом едва ли не с первого момента встречи и что это вдруг вспыхнувшее чувство было настолько неподвластно его логике, настолько непонятно, что он его испугался? Как мог он признаться ей в том, что был идиотом и что сейчас сожалеет о своем поступке, потому что осознает, что непреднамеренно оскорбил ее открытую, честную душу? Как мог он сказать ей сейчас, что любит ее, что он собирался, опустившись на колени, просить ее стать его женой?

Не дождавшись от него ответа, она швырнула листы ему в лицо. Эдвард болезненно поморщился. Исписанные листы, ударившись о его грудь, порхая, опустились на пол.

— Прости, — сказал Эдвард, — это было ошибкой.

— Ошибкой! — Она сложила руки на груди и вскинула голову.