Конокрад выхватил засапожник у послуха, насадил на пальцы и сжал кулак. Лунообразное жало хищно блеснуло на солнце, вызывая скрытое восхищение в волчьем взоре. Ослаб это заметил, добавил с задумчивым удовлетворением:

— Владей, коль признал.

А тот готов был его к горлу приставить.

— Где добыл? Скажи, не буди лиха!

Отшельник и глазом не моргнул.

— Ты сперва испытай, вострый ли ножик. Не затупился ли с той поры, как пуп резали.

— Как испытать? — гоноша на засапожник воззрился, и вновь пробудилась хищная зелень в глазах.

— Сбрей волчью шерсть.

— Да нет на мне шерсти! Звериную шкуру на себя натягивал…

— Дикий пух с лица убери — борода начнёт расти.

Отрок лицо огладил, примерился и провёл лезвием по щеке. Молодая поросль наземь облетела. Подивился, оценил остроту, но поскрёбся неумело, на ощупь, потому кое–где клочки оставил.

— Говори, старче, откуда ножик?

— Сперва ты сказывай: как имя твоё? И кем был наречён?

Оборотень несколько смутился.

— Помню, матушка звала Ярмил, ещё во чреве… Так имя и приросло.

— Ярмил, говоришь? — старец помедлил, верно вспоминая что–то. — Ну, добро… А год от рождения какой?

— Не помню точно. Кормилец сказывал, семнадцатый пошёл, как меня принесли…

— Похоже, год прибавил… Ну да не важно. Отныне нарекаю тебя Пересветом.

— С какой бы стати? — Ражный встрепенулся. — Мне свычней Ярмил!

— Вырос ты из имени своего, ровно из детской рубашки. Всюду коротко… А новое даю на вырост.

Оборотень вдруг интерес потерял.

— Мне всё одно, хоть горшком назови… Матушка меня под иным именем помнит. Ты лучше мне ответь: откуда засапожник?

— В дар достался, — просто признался старец и переступил немощными ногами. — В утешение. Тебе наперстным засапожником пуп резали, а меня калечили… Ну, довольно, коня моего возьми себе, коль вывел, и поезжай.

— На что мне конь? Вот если бы крылья дал!..

— Покуда тебе и коня необъезженного хватит. Наших кобылиц отпусти и поезжай, куда хочешь.

Оборотень волчьим махом заскочил на красного жеребца, взвил его на дыбы и ускакал не дорогой — лесом, оставив на кустах дерюжку.

Сергий от негодования на минуту дара речи лишился.

— Не уразумел! — наконец–то признался звенящим голосом. — Ты почто, старче, отпустил вора? Он наши скитские ристалища прорыскал! Потешные бои зрел!.. Ежели выдаст?!

Ослаб помедлил, проговорил нехотя:

— Ражных проще отпускать, нежели неволить. Позрел, что со стойлом сотворил? Дурная сила, пустой ещё отрок…

Игумен не сдержал негодования:

— Сказывай толком, старче! Кто такие — ражные?

Старец вопроса не услышал, зато сказал с мечтательным сожалением:

— Эх, как сгодится ещё сей гоноша для воинства! Коль исполином возвратится. Ты позри в Книге Нечитаной, пророчество там есть. Кто огонь небесный принесёт.