Ослаб взирает молча, но игумену не понравилось, грозным голосом припугнуть вздумал:

— Признавайся, куда кобылиц свёл?

— Никуда и не водил, — по–ребячьи незамысловато оправдался разбойник, гарцуя на жеребце. — Порезвился да на поле оставил!"

"— Старче, врёт он! — возмутился Сергий. — Иноки окрестности изведали

— ничего не нашли!

Конокрад опять дерзить начал:

— Искали плохо. Они до сей поры в тумане и бродят… Слепошарые вы, душевидцы!

— Забавы ради кобылиц крал? — вмешался старец.

— Да ведь надобно, чтоб кровь разыгралась, конокрадство — это ведь тоже ловчий промысел! Тоскливо мне в ваших краях, одни леса кругом и монахи, не разгуляться. Да и народишко пугливый, как солевары в Дикополье. Я тут у вас затосковал, живу, ровно сей жеребчик застоялый…

Руки и ноги у Ослаба были изувечены, однако короткая и могучая шея выдавала былую мощь и удаль. Поэтому он и подавал знаки головой — кивнул в полуденную сторону:

— Знать, из Дикополья к нам явился?

Оборотень взвил коня на дыбки, наступая на отшельника.

— Из Дикополья!

— И что там ныне?

— Орда злобствует…

Старец не дрогнул, хотя копыта коня молотили воздух у самой головы.

— По какой надобности забрёл, гоноша?

Тот спешился и встал перед Ослабом, словно с повинной.

— Матушку ищу, — вдруг признался. — Бросила меня, сирым вырос, родительской опеки не изведал.

Насторожённые иноки всё ещё поломанное стойло рассматривали и диву давались. А тут как–то враз присмирели, непонимающе запереглядывались: дескать, о чём это толкует конокрад? И отчего суровый старец к нему так снисходителен? Кудреватый кнут сложил, за опояску сунул, хотя всё ещё бдел, перекрывая путь к лесу.

— В степи волчица вскормила? — продолжал участливо интересоваться Ослаб. — Вкупе со щенками своими?

— Отчего со щенками? — словно обиделся молодец. — По обычаю, кормилец и вскормил. И в род свой принял, потому стал как родитель. А у него жена была, тётка скверная, хуже всякой волчицы. Особенно как лукавые татарове хитростью батюшку заманили, споймали да руки–ноги отсекли…

— За конокрадство?

— Не солевары мы и не чумаки! У нас иного ремесла не бывало… И полно пытать! Я твоего коня промял, старче. Теперь скажи: откуда у иноков твоих наперстный засапожник? Где взяли?

Старец смерил его взглядом, от ответа уйти хотел.

— Мой засапожник.

— Не обманешь, старче! Не твой. Где добыл? У кого отнял?

— Дался тебе засапожник…

— Да мне этим ножиком пуп резали! — воскликнул конокрад и осёкся, отвернулся.

— Ужели помнишь, как резали? — осторожно спросил Ослаб.

— Помню…

— Материнское чрево помнишь?

— А то как же! — горделиво признался конокрад. — Глядишь сквозь её плоть, а мир розовый, влекомый. Солнце зримо, только как звезда светит. Далеко–далеко!.. Век бы жил в утробе, да срок настал, повитуха пришла.