Многие думали, увеченный старец и ходить–то не может; тут же явился на подворье, качается, но идёт — само по себе невидаль!

Встал возле оборотня, согнулся, опершись подмышками на посошки.

— Чей будешь, гоноша? — спросил шелестящим, ветреным голосом. — Из каких далей занесло?

Разбойник пыл свой дерзостный поубавил, взор яростный пригасил.

— Ничей! — огрызнулся с заглыхающим вызовом. — Сам по себе. Вольный!

Ослаб никаких чувств не выказал, будто ничего иного и не ждал.

— Верно, признал засапожник, — заключил. — Искусился…

Конокрад верёвки подтянул к себе, снял удавки с лодыжек и на ноги вскочил. Тут сначала Сергий, за ним и вся братия подтянулась. Стоят поодаль, стригут глазами, дабы не удумал какой пакости — стрекача дать или, хуже того, напасть. Кудреватый с кнутом на изготовку…

— Пускай одёжину дадут, срамоту прикрыть, — неожиданно молвил пленник, отводя взор.

— Дайте ему покров, — велел старец. — Коль волчий утратил.

На оборотня вместо одежды дерюжку накинули. Тот завернулся и лишь тогда прямо взглянул.

— Чего вам надобно от меня?

— Из каких мест к нам прибежал? — миролюбиво спросил Ослаб. — Не видывал ещё эдаких ражных в здешних краях. Ни старых, ни малых…

Покуда нагим стоял, вроде спеси поубавилось в молодце, а тут вновь приросло.

— Ты, старче, отпустил бы меня подобру, — сказал с угрозой. — Всё одно уйду!

— За шалости кто ответит? — вмешался Сергий. — Сколько уже кобылиц свёл? Без малого две дюжины угнал!

— Пускай твои пастыри не зевают! — огрызнулся конокрад. — И труса не празднуют. А то выйду на промысел, они в кусты. Мне и забавно!

— У меня конь застоялся в стойле, — вдруг сказал старец. — Промять бы его, да никто войти не может. Выведешь моего красного?

— А скажешь, откуда наперстный засапожник, выведу!

— Скажу, выводи.

Пришли они к келье отшельника, отрок в щёлку воротную поглядел на коня и говорит:

— Звероватый у тебя конь, старче. Не видал ещё таковых… Поди, лягается больно?

— Войди, так узнаешь.

— Тебе как его вывести? Задом или передом?

— Как хочешь.

Конокрад забормотал, загундосил некую припевку, крадучись, бочком проник в стойло и воротицу за собой притворил. Иноки вкупе с Сергием в догадках теряются: что старец замыслил? Постояли, послушали: оборотень что– то пошептал, конь копытами постучал, переступая, и вроде тихо. Ну и прильнули ко всем щелям. И тут вдруг передняя рубленая стенка стойла слегка пошатнулась и вылетела, ровно не бревенчатая была, а из соломы сложена. Глядь, отрок уже верхом сидит и босыми пятками пришпоривает:

— Н-но, красный! Эко застоялся!

И давай жеребца кругами окрест гонять, то вскачь поедет, то шагом или на дыбы поднимет и танцует, выхваляясь.