Самые матерые «коляши», самые большие деньги только ждали своей очереди. И жирные питерские цеховики, и стада портовой фарцы…

Все рухнуло так же легко, как и начиналось.

Однажды ночью Голован вдруг проснулся, словно от толчка. В первую минуту ему показалось, что он снова оказался в бесконечном каминном зале, среди уходящих в небо колонн. Но нет, он был там, где и положено, — в Карлушиной халупе, свежий, бодрый и напряженный, как бегун на старте. А сон ушел. Голован прислушался: сухо щелкали ходики на стене, в сенях посапывал Карлуша. Потом еле слышно скрипнула калитка во дворе.

Он поднялся, взял лежавший у печки топорик для колки лучины, положил под одеяло и лег.

Звякнула щеколда на входной двери. Карлуша перестал сопеть, потом как-то удивленно замычал, осекся… И затих.

В комнату вошли люди. Голован видел их, словно в свете синей лампы. Будто их кто-то облил специальным подсвечивающим составом, пометил специально для него.

Незнакомые люди. Четверо. Точнее, пятеро — кто-то остался в сенях на стреме. Три финки, одна еще горячая от Карлушиной крови, у кого-то на руку намотан капроновый шнурок. Ступают тихо, уверенно. Пришли за его, Голована, жизнью.

Он все про них знал, непонятно откуда. И это его не удивляло. Молча сел в кровати.

— Кто такие и чего надо? — гаркнул изо всей мочи.

Дернулись. Замерли.

— Мое погоняло Миша Чех, в Стрельне я за Смотрящего, — сказал тот, что со шнурком. — Пришел за Круглого спросить, с которым у тебя были дела.

— А чего Круглый? Жалуется на меня, что ли?

— Жалуется. На свалке у Петрозаводской трассы нашли его обгорелый труп. И еще двоих — Сыча и Химика.

Голован вспомнил болтающиеся на крюках обугленные тела в огромной пасти камина. Фиг его знает, какая связь имеется между этим местом и загородной свалкой. Но, видимо, имеется все-таки, раз они там оказались…

— Сгорели и сгорели, — сказал он раздраженно. — Я что, папа им родной? Приглядывать должен?

— Вы вместе подняли одну богатую хату на Мойке. Это я знаю точно. Там сейчас лягаши работают: из квартиры хабару на сто тысяч вынесли, хозяева трупы. Есть у меня подозрение, что ты, сучья морда, не только хозяев грохнул, но и корешей своих тоже, чтобы не делиться. Я не знаю, как у вас в Ростове, но у нас, питерских, за такие дела положено однозначно пика в бочину.

— Ага, пика… Может, тебе просто мое бабло покоя не дает?

Чех — крепкая коренастая фигура, подсвеченная кисло-синеватым, — равнодушно пожал плечами. Вряд ли он догадывался, что Голован видит его так же отчетливо, как если бы он выступал в ярком свете прожекторов на цирковой арене.

— А тебе какая разница, Голован? Мертвому ведь однохерственно, за что его грохнули. Скажешь, нет?

Пока он произносил эту фразу, три синие тени нырнули к кровати.