За десять дней до отъезда Саша сказала мужу, что ей надо слетать в Новосибирск:

– На один день, Гальперин! Туда и обратно, без всяких ночевок.

Теперь орал Гальперин:

– Ты спятила, какой Новосибирск, когда ты успеешь, дел еще море!

Но Саша настаивала. Скандалили они тогда по сто раз на дню. Нервы, тревога, страхи, бессонные ночи. Впереди была новая, неизвестная жизнь. Храбрились, конечно, но в душе было страшно.

Съездить в Новосибирск так и не получилось – за три дня до отлета Саша свалилась с жестоким гриппом. Билеты, конечно, пропали. Гальперин ставил под дверь горячее молоко и печенье, единственное, что она ела.

Через пару дней стало получше, но до Шереметьева еле доехала: холодный пот, дрожащие ноги и полное отсутствие сил. Даже таможня не мучила – видели, что она еле стоит на ногах.

В аэропорту Бен Гурион их встречала большая компания, человек двадцать, не меньше. Пошатываясь от слабости и вымученно улыбаясь, Саша обнимала друзей. В машине уснула, даже в окно не смотрела, не до впечатлений.

Приехав на съемную квартиру, сразу же рухнула в кровать и ничего не слышала – ничего! Ни импровизированного и шумного застолья, ни тостов, ни смеха, ни магнитофона с записями Высоцкого – почти сутки спала как убитая! А когда проснулась и выглянула в окно, ярко светило солнце, и на доме напротив, оплетая стены и окна, горели яркие малиновые, оранжевые и фиолетовые цветы. Потом она узнала, что называются они бугенвиллеи."

"Вдоль тротуара стояли стройные пальмы, а под окном, на клумбе, пышным цветом цвели белые розы. Она смотрела на ярко-голубое небо и золотой город Иерусалим и думала, что впереди еще очень длинная жизнь. Новая и незнакомая.

И Саша заплакала.

* * *Мать приехала к ним через два года. Удивительно, но прижилась она довольно быстро – уже через месяц сидела на лавочке у подъезда, где собирались русские бабушки, рассказывала, как хорошо ей жилось в Советском Союзе. Она снова пустилась в фантазии.

– Еще бы, при таком-то муже! – рассказывала она. – Да все у нас было: и квартира прекрасная, и машина, и дача была. И две шубы, коричневая каракулевая и черная из мутона. Володя мой был большим человеком – начальник в министерстве торговли. И Сашеньку обожал – еще бы, единственная дочка, к тому же – чистая копия! Не верите? Завтра вынесу фотографии! А вот персики в Москве были слаще, и клубника вкуснее. Но что поделать – зять. Моя бы никогда не уехала, – сетовала мать. – Сашка-то? Да на кой ей этот Израиль? С таким-то отцом и таким наследством.

На новом месте мать прожила десять лет. Помогала растить Галку, обожала Гальперина и под конец жизни говорила, что благодаря хорошему зятю прожила две жизни – здесь и в России, – и эта вторая жизнь была куда благополучнее и сытнее, чем первая.