Не сминая волю, не подчиняя, как раньше, а лишь дразня. Растирал сквозь свитер и белье грудь. Сжимал между пальцами чувствительные вершинки. Терся твердым пахом о развилку ног. И языком нежно, ласково творил волшебство во рту.

Если это была плата за прошлую близость без прелюдии, то он и расплатился, и переплатил. Спустя несколько минут наедине Вероника готова была отдать таксисту все деньги, что лежали в сумочке, подарить свою банковскую карту, лишь бы только прогулялся куда-нибудь подальше.

Корона «гордой и независимой» ржавой железякой валялась у ног. И секс в машине, до которого никогда прежде не опускалась, уже не казался таким уж пошлым, негигиеничным и безобразным.

Душа требовала забыться. А тело – того самого безобразия.

Но когда Бадоева интересовали ее желания?

– Смотрю, ты согрелась? – Когда женские пальчики принялись расстегивать пряжку на его брюках, монстр первым прервал поцелуй и перехватил ее пальцы.

– Еще не совсем.

Веронику трясло, и пусть теперь не от холода, но так же сильно.

– А по ощущениям очень даже. И течешь как мартовская кошка. Крышу рвет от твоего запаха.

Гад намотал хвост на кулак и, любуясь, заставил запрокинуть голову.

– Если ты сейчас остановишься, я тебя прокляну. Клянусь, это будет самое ужасное проклятие, какое только возможно. В монахи сможешь пойти или чужих жен в гаремах стеречь.

Острые ногти предупреждающе прошлись по каменному торсу и замерли лишь возле шеи.

– Хрен я теперь остановлюсь. – Бадоев сам, словно большой кот, почесался щетиной о ногти. – И выгнать больше не сможешь. – Приблизился губами к ее левому уху. – Но драть тебя публично я не буду. Диагноз не тот. Сама знаешь.

– Ах так!..

Вероника вспыхнула.

– Так?

Мерзавец второй рукой обхватил ее за спину, не позволяя сдвинуться.

– Всё, я передумала! Иди к черту!

Она все же дернулась. Попыталась слезть с проклятых колен. Убраться подальше от этого тела. Чтобы не чувствовать больше ничего и не хотеть никаких глупостей.

Обидно было. Снова до слез. И ведь сама позволила себя трогать. Сама подначивала. Да еще угрожала расправой, если остановится.

Точно пора было палату присматривать. И смирительную рубашку помоднее, чтобы прятать предательские руки от этого гада.

– У черта я уже был. Мне там не понравилось. В тебе гораздо лучше. И тесно как в раю.

– Ты... Ты... Губу закатай! Твой поезд ушел. Ту-ту!

Переносицу ломило немилостиво, а глаза болели от желания расплакаться. Такого позора Вероника не испытывала никогда. И ведь подумать только, кто довел! Самый неромантичный, грубый и нахальный мужчина на свете.

– Мой поезд лишь прибыл.

Оставив, наконец, ее несчастные волосы в покое, Руслан махнул замерзшему таксисту. А потом сам аккуратно усадил свою ношу рядом.