За это время я успел узнать всю его жизнь — от самого детства до его нынешних пятидесяти лет. И надо сказать, годы эти прошли не намного лучше, чем моё нынешнее заточение.

— Что слышно на свободе? — спрашиваю я.

— Ничего особенного. Король объявил отбор. Наш монарх наконец хочет жениться, да прославится его светлейшая огнедышащая задница на все времена.

От слова «отбор» меня словно подбрасывает, и я сажусь.

— Отбор? Ты сказал «отбор»?

— Ну… А ты чего подскочил? Аппетит проснулся, барон?

— Что там про отбор? — нетерпеливо говорю я.

— Я же рассказываю. По всему королевству снова рыщут, разыскивая самых пригожих девиц, способных ублажить короля. Священное действо, благословлённое богами, и всё такое. Люди только и трещат об этом без умолку. Вспоминают отбор того князя дракона… как его там звали… забыл.

— Ивар Стормс, — говорю я мрачно.

— Точно, Стормс. Тот самый подохший дракон. Видать, невеста была такая страшная, что он концы-то и отдал."

"Бэйл гогочет, но, видя, что я не улыбаюсь и не поддерживаю его шутку, как обычно, он перестаёт смеяться.

— А чего такое?

— Ничего, — говорю я и снова ложусь, глядя на луч света, прорезающий мою камеру. — Не завидую я девицам, которые попадут на этот отбор.

— Это ещё почему?

— В прошлый раз многие погибли.

— Но победительница-то получила куш! — с восторгом говорит он. — Девчонка из захолустья получила замок и несметные деньжищи. Таких, клянусь, даже у тебя не было, барон, хоть ты и рассказываешь, что был богат как ростовщик. Подумаешь, жених не дожил до свадьбы, а денежки-то всё равно ей достались.

— Ты откуда знаешь? — с трудом скрывая дрожь в голосе, спрашиваю я.

— Это все знают. Правда, потом она, говорят, пропала куда-то. Съехала из замка своего, все денежки забрала — и так её и видали. Шустрая девчонка.

— А что с детьми?

— Какими детьми? — непонимающе спрашивает Бэйл.

— Не важно, — задумчиво говорю я.

И чего я так разволновался? Мне сидеть в этой камере до конца моих дней, я больше никогда не увижу лиц своих друзей, не обниму родителей, не смогу жениться и взять на руки своего ребёнка. Буду гнить тут, пока не сдохну.

Впервые за всё время на меня накатывает что-то похожее на отчаяние. Что, если бы тогда я поступил иначе? Что, если бы смолчал, как все остальные?

Ничего бы не случилось. Я бы просто вернулся домой и убил сам себя за трусость и низость. Я всё сделал правильно. Но как же горько осознавать, что на этом моя жизнь закончена…

Когда тюремщик понимает, что я не настроен разговаривать, он уходит, и я слышу привычный лязг запираемой внешней двери.

Я встаю и без аппетита съедаю черствый хлеб и размоченную в воде солонину. Конечно, никакими крысиными хвостами меня не кормят, но и это не намного лучше.

Подхожу к крошечному окошку и выглядываю наружу.