Да…

Ну, и вскорости он мне оттуда кричит:

– Урус! У меня есть восемь золотых монет. Больше нету. Возьми их себе, и отпусти меня!

Я же совсем желторотый, мне и страшно, и любопытно. Вроде, как надо того человека в пещере убить. Но как-так – убить? Живую душу истребить, пусть даже и не христианскую? Жутко же! Опять, мне он ничего плохого не сделал. И начал я с ним разговаривать. А пленник мой опять кричит:

– Я в ваших не стрелял. Вон тот выстрелил, в белой бурке; вы его уж закололи. А я молодой, жизни ещё не видел. Отпусти меня, добрый человек; забери золото, и отпусти!

Ну, и дрогнуло во мне.

А как увидал своего врага – Бог ты мой, он мальчишка ещё совсем! Такой же, как и я сам!

– Мы с Серёжей родились в один год и даже в один месяц, – вставил хозяин дома. – Но это уж позже выяснилось…

– И отпустил? – улыбнулся Лыков.

– Как видишь, – в тон ему ответил Кормишин. – Не поднялась рука убить. Потом-то я, конечно, многих кончил. Сердцем ожесточился. А в тот раз не смог. Бог отвёл от греха. И денег я с Камаля не взял, так отпустил.

– А что же ваши товарищи, когда вернулись? – спросил барон. – Как они приняли?

– Они бы плохо приняли, да только я словчил.

Как выпроводил пленника, сразу побежал замену ему искать, покойника. Благо их вокруг изрядно валялось.

– И поверили?

– Почему нет? Вот вам седьмой, лежит в общей куче. Я и выстрелить догадался, чтобы ружьё пахло. Убедительно соврал! Один ефрейтор Панов усомнился и обыскал меня. Кабы взял я у Камаля восемь золотых – тут бы мне и конец. Или трибунал, или солдаты бы меня сами кончили, на месте. А так обошлось.

Собеседники налили себе нового чаю, курильщики набили новые трубки, после чего Кормишин продолжил:

– Вот такая была наша первая встреча.

Вторая же случилась спустя двадцать лет. В семьдесят восьмом мы с Лексей Николаичем гонялись по горам за абреками. В Дагестане главным местом восстания был аул Согратль. Неподалёку отсюда… И когда наши взяли его штурмом, началось наказание мятежников. До сих пор как было? Иные по два-три раза уходили в ссылку, возвращались, снова вредили и уходили, и опять возвращались. Нянчилось начальство с ними, как с малыми детьми. Отечески журило. Распустились ребята от такого обхождения в конец, и восстание семьдесят седьмого года это показало. Весь Дагестан полыхнул! Единицы только не изменили присяге. И в их числе Камаль.

– Я командовал милицейской сотней, оборонял вместе с русскими Гуниб, имею медаль, – вставил Амирасулов.

– В начале ноября всех пленных зачинщиков привели в Гудул-майдан и назначили им полевой суд. Двадцать дней шло следствие. Повесили и расстреляли 274 человека – всю головку. Только двое из главных спаслись, сбежали в Турцию – Сулейман Центороевский и Султан-Мурад Беноевский.