— Я не сбегу. Правда.

Она смотрит на меня с явным неодобрением, но все-таки усаживается обратно на место, бросив быстрый взгляд на охранника.

На таких же ледяных, негнущихся, будто не моих, ногах добираюсь до туалета, — каждый шаг — будто подвиг. Ногу поднять — опустить, — командую сама себе в голове. Вокруг все кажется, как в замедленном кино, — мучительно растянутым, долгим. И я — не иду, бреду, — словно сквозь вязкий, слипшийся туман.

Захлопываю дверцу кабинки и тяжело приваливаюсь к стене.

В висках гудит так, что хочется закрыть уши, лишь бы не слышать этого набата. И прижать руки к груди, — сердце, кажется, сейчас просто вылетит из меня. Только перед этим прострелит насквозь. Разорвет. И окончательно расколет на крошево осколков то, что от меня осталось.

Задыхаюсь.

Ловлю воздух раскрытым ртом, глотаю с силой, — и не могу вдохнуть.

Горло давит еще сильнее, а перед глазами — белые мошки. И только руки так лихорадочно дрожат, что сама не замечаю, как выдираю волосы, в которые ими вцепилась.

Глава 52

— Ну, Кир, — звонкий голос за моей дверцей, за моим убежищем, куда еле доползла, чтобы побыть одной, раскалывает меня на новые — кровоточащие, куски. — Не здесь же, ну!

— Хочу тебя, детка, — с легкой хрипотцой отзывается такой родной голос, — и я слышу, как с хлопком он дергает ее на себя. Даже почти вижу, — и глаза обжигает невыносимой болью.

— Ну, перестань, — кокетливо отмахивается блондинка, — и тут же захлопывается дверь соседней кабинки. — А вдруг кто-нибудь зайдет?

— Мы бысто, — как выстрел в грудь его голос, — даже дергаюсь, — и снова обмякаю на стене, впечатываясь обратно.

— Быстрооооо…. Не хочуууууу.

— Это только прелюдия, детка. Один разочек, — а то сдурею, как хочу тебя, — шуршит ткань, легкий женский вздох, хлопок по телу, звук расстегивающейся молнии. — А потом, ночью, будет долго. Сверху, снизу, сзади, — буду тебя брать, пока сама не взмолишься, чтобы оставил, — он тяжело дышит, с каждым словом все тяжелее.

А потом…

Еще один вскрик, — и жадные хлопки одного тела о другое.

Все более быстрые, более влажные, с обрывками каких-то слов и стонов, с надрывным дыханием и стуками телами о дверцу.

А я… Медленно оседаю на унитаз, упав спиной на бачок. И даже нет сил поднять руки, чтобы заткнуть уши. Чтобы не слышать этого. Не слышать…

Дверца по соседству давно хлопнула снова. Утих ее смех и лихорадочное поправляние одежды. А я — все так же сидела, глядя в одну точку. Ничего не соображая. Ничего не чувствуя. Кроме огромной кровоточащей дыры там, где сердце. Дыра и пронзительная, нечеловеческая боль. Больше — ничего.

— Плохо? Вам плохо? Юра! — кажется, Наталья трясла меня. Кажется, брызгала чем-то в лицо. Сколько времени? Как давно? Не знаю. Только перевожу на нее стеклянный взгляд, будто и не видя.