Притащили двух раненых – Рунгеля и Лапштаря. Первый был плох, но иногда приходил в себя, шёпотом звал какую-то Клару. Лапштарю пуля перебила голень, он терял кровь и сдавленно ругался. В канаве откопали красноармейцы Небольсина. Он жалобно стонал, грудь вздымалась колесом. Пуля пробила грудную клетку. Ранение было сквозное, он мог выжить в случае своевременной доставки на хирургический стол.

Подъехала машина с красным крестом на борту. В неё погрузили раненых. Испачканный чужой кровью Таманцев украдкой их перекрестил, смущённо отвёл глаза.

– Ну всё, – выдохнул Гулыгин.

Снова курили, наблюдая как на отвоёванный клочок земли вступают советские войска. Брели пехотинцы в полушубках с автоматами ППШ. Старенькие вездеходы тянули по колдобинам полевые орудия. Звуки боя откатывались всё дальше на северо-запад и впервые появилась мысль: «Кажется обошлось».

Немцы использовали все возможности для прорыва к Москве. Их планы потерпели неудачу. И война переходит в новый этап.

Дивизия генерала Смирнова после тяжёлых боёв получила небольшое подкрепление. Два дивизиона штурмовых орудий, несколько свежих пехотных рот, набранных из ополченцев, тех кого не взяли в строй в первую волну мобилизации.

Совместный контрудар силами 2-ой Московской и 331-ой дивизий не достиг намеченной цели. Немцы утратили наступательный порыв, но всё ещё были сильны. Удалось продвинуться на пару километров, а дальше наступающие части столкнулись с ожесточённым сопротивлением и остановились. Враждующие стороны зарывались в землю, спешно возводили полевые укрепления. Морозы ослабли, температура была терпимой, но солнце почти не показывалось.

Небо затянуло плотная хмарь, часто сыпал снег, вихрилось позёмка. Налетали шквалистые ветра, злобствовал буран, заметая возведённые на скорую руку укрепления. Дороги утонули в сугробах. День становился всё короче. По метеосводкам, поступающим из столицы, такая погода должна была продержаться ещё несколько дней.

– Присаживайся, лейтенант. Будьте как дома, – майор Фёдоров кивнул на колченогий табурет.

В избе было жарко. Майор раскраснелся, расстегнул верхние пуговицы кителя. У печи возился веснушчатый ординарец, утрамбовывал в топку берёзовые поленья.

– Васильков, прекращай, – взмолился Фёдоров. – Дышать уже нечем, а ты всё жаришь. Воистину, заставь дурака богу молиться… Уйди! И чтобы в ближайший час я тебя не видел.

Боец смутился, оставил в покое печку и вышел.

Глеб осторожно присел. На двух других табуретах комполка разложил карту.

– Знакомая территория, лейтенант?

– Наизусть, товарищ майор."

"– Уверен, что нет, – Фёдоров усмехнулся в жёсткие, прокуренные усы, вооружился карандашом.