– А если что-то важное? Вдруг Милка или девочки?

– Перезвонят на мобильный. Думаю, что это Колдунов. Он, не к ночи будь помянут, каждый раз появляется, стоит мне захотеть остаться с тобой вдвоем.

– Он тоже знает номер моего мобильного и обязательно перезвонит… Он упорный. Потерпи минутку.

В трубке раздался сочный барственный баритон, показавшийся Розенбергу смутно знакомым:

– Яков Михайлович?

– Слушаю вас.

– Это говорит отец Милы. – Баритон звучал самоуверенно и даже немного снисходительно.

– Кто, простите?

– Отец Милы, вашей падчерицы.

– Подождите, пожалуйста, я перейду к другому телефону.

Розенберг накинул халат, взял с базы радиотрубку и спустился в гостиную, поближе к горке с успокоительным алкоголем.

– И что же вы от меня хотите? – спросил он не слишком дружелюбно.

– Поговорить. Вы можете сейчас разговаривать?"

"Забыв, что собеседник его не видит, Розенберг кивнул. Потом спохватился и сказал: «Да, конечно». Открыл окно, раскурил трубку и плеснул себе на два пальца виски в широкий стакан с толстым дном.

Слушать голос Милкиного отца было неприятно, это был голос из прежней Олиной жизни, а он всегда сходил с ума от ревности, когда думал о том, как она жила до него.

Даже после того как она умерла.

Он хорошо помнил момент, когда эта жгучая ревность, тоска по тому, что он не властен над Олиным прошлым, впервые посетила его. Незадолго до их свадьбы Оля пригласила его домой, рассчитывая, что ее отец уйдет с Милой гулять. Но зарядил дождь, никто никуда не ушел. Вместо этого сели пить чай, и Олин отец достал альбом со старыми фотографиями.

На большом фотопортрете Розенберг увидел молодую женщину с прической «итальянка», большими пластмассовыми серьгами, ярко накрашенную.

Одета она была в бирюзовый свитер тонкой вязки с оборочками по воротнику и плечам, длинную юбку с черным широким поясом и пластмассовые туфли-мыльницы. Все это: и серьги, и браслеты из разноцветной пластмассы, и огромная пряжка в виде бабочки на поясе – было ужасно несовременным, и от этого Оля казалась совершенно чужой, посторонней женщиной. Неужели на фотографии изображена та же Оля, что сидит сейчас рядом с ним? Неужели она жила в те, уже далекие, восьмидесятые, наряжалась в эти чудные шмотки, которые, может быть, еще лежат у нее на антресолях, упакованные в старый чемодан, бегала на свидания, любила, ложилась с кем-то в постель… А его тогда рядом с ней не было…

«Та, чужая женщина осталась в прошлом, запертая в глянце фотобумаги, и теперь Оля моя, только моя, – уговаривал себя он, крепко сжимая под столом ее руку.

 – Что было, то прошло».

Женившись на Оле и переехав к ней жить, Розенберг первым делом отыскал старые вещи, в которых она была на той фотографии, и тайком вынес их на помойку, как Иван-царевич – лягушачью кожу.