До весны было еще далеко, но на улице неожиданно потеплело, снег таял, и вода беспечно капала с крыши, чистая, сверкающая, а стук капель по крыльцу был совсем весенним. Только птицы, упорно возвещающие весну даже в самых грязных районах города, еще не пели… Солнце светило ярко, лучи его распадались в лужах на тысячи солнечных зайчиков, и на Розенберга неожиданно пахнуло давно забытым ветром надежд юности…

– Моя молодость и любовь уже позади, – грустно сказал он. – Я был счастлив, а теперь нужно покориться природе и не пытаться взять у нее сверх положенного.

– Здрассте! – фыркнула Мила. – Ты хочешь сказать, что уже ни на что не способен?

– Да нет, дело не в этом. Секс – это одно, а любовь, влюбленность… Они возможны только в юности. Попытки искусственно затянуть весну человеческой жизни, продлить юность смешны и нелепы. Да и отвратительны, в конце концов. Яблоко, не снятое с ветки вовремя, все равно сгнивает в положенный ему срок.

– Если ты решил удариться в поэзию, отвечу тебе, что яблоко сгнивает, а яблоневое дерево зацветает заново всякий раз с приходом весны! Кто тебе сказал, что любовь возможна только в юности? Сколько маме было лет, когда она за тебя выходила? Тридцать четыре, всего на три года меньше, чем тебе сейчас. А я, между прочим, живое свидетельство того, что она кого-то любила и до тебя! Значит, по твоей теории, она жила с тобой без любви, что ли?

Розенберг не ответил. Он все смотрел, как тает снег во дворе, как темнеет от воды поленница, и солнце уже не казалось ему таким веселым и ярким.

– Конечно, она меня любила! – наконец сказал он запальчиво. – Просто в молодости ей задурил голову один человек, обманул, оставил с ребенком. И ей стало уже не до любви, нужно было заниматься тобой. Если говорить иносказательно, в ее жизни весна наступила поздно, после заморозков и ураганов, только и всего.

– А ты знаешь, кто мой биологический отец? – внезапно спросила Мила.

– Честно говоря, нет. Но это легко можно выяснить, он записан в твоем свидетельстве о рождении. Он прекрасно знает о твоем существовании и даже платил алименты. Хочешь с ним повидаться?

– Нет, я просто так спросила.

– Ну ладно. Короче, Мила, если я устраиваю твою жизнь, это еще не значит, что ты немедленно должна устроить мою. Дай мне куртку и джинсы. Те, в которых я был, потеряли товарный вид, хоть их и постирали в больнице.

Подкидывая ключи в руке, Розенберг весело шел к машине. Хорошая погода и то, что приходится выступать парламентером у молодых влюбленных дураков, вновь настроили его на романтический лад.