Он осторожно вставил ключ в замочную скважину и медленно-медленно повернул его. Дверь, тихо скрипнув, отворилась. Пауль вытащил ключ. Постоял в коридоре, а потом крикнул в темноту:

– Циппель! Ты здесь?

Но всё было тихо, и тогда Пауль пошёл в свою комнату. Вагончик железной дороги стоял там же, где и вчера, а записка, которую он написал утром, всё так же лежала у кассы игрушечного магазина.

Пауль снял ранец и медленно поставил его на пол. Ему стало очень грустно. Циппель ушёл. Папа прогнал его. Чёрт!

Пауль выглянул во двор: господин Ритче подметал осенние листья и болтал с фрау Вильгельм. Фрау Вильгельм прижимала к себе сумку в цветочек, смеялась чему-то и глядела одним глазом на листья, которые сметал в кучу домоуправ: ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Пауль прислонился лбом к холодному стеклу и долго смотрел на господина Ритче и фрау Вильгельм, не замечая их, и ему стало ещё грустнее. Вдруг он насторожился. Затаил дыхание. Неужели кто-то поёт? Какой-то ребёнок? Тихо-тихо. Совсем рядом. Где-то в квартире. Пауль вышел в коридор и прислушался. Звуки доносились из спальни родителей.

Пауль осторожно заглянул в комнату. Большой платяной шкаф был открыт. Половина ящиков выдвинута, на полу лежали горы трусов и носков. Циппель, напевая, рылся где-то внутри. Раз – и на пол вылетел красный носок, а вслед за ним – синий.

Сердце Пауля подпрыгнуло от радости.

– Что ты делаешь? – спросил он.

В шкафу стало тихо. Потом гора белья зашевелилась, и показался Циппель с носком на спине.

– Тут полно таких прекрасных вещей, – сообщил он. – Пальто. Одеяла. В них можно нырять. – Он плюхнулся на стопку носков. – И столько мягонького, чтобы сидеть.

Циппель подплыл к краю ящика и посмотрел вниз, на пол – туда, где лежали папины трусы.

– Послушай-ка, можно мне взять один из этих расчудесных флагов? – поинтересовался он. – Красненький, например?

– Это папины трусы, – сказал Пауль. – Они у него все по счёту. Он сразу заметит, если что-то исчезнет. Но я знаю, что можно взять вместо флага.

– Пф! – Циппель вдруг разозлился. – Твой папа! Что за злющий тип! Жуткий человек. Настоящий рослый. Да!

– Почему? – удивился Пауль."

"– Как – почему? – вскричал Циппель так, словно было ясно как день почему. – Я тебе скажу! Сегодня ночью он разворотил ключом мой дом. Мне некуда было деваться, он зажал меня так, что теперь у меня всё болит. Я и секундочки глаз не сомкнул! Так не годится, стопроцентно!

– Ой, прости! Папа не нарочно, он ведь не знает, что ты живёшь в замке.

– Всё равно. Это мой замок. Где мне теперь жить?

– Мы что-нибудь придумаем. – Пауль принялся собирать трусы и носки, раскиданные по полу, и складывать их обратно в шкаф. – Обещаю. А сейчас помоги мне убраться.

– Куда убраться? – спросил Циппель.

– Убраться – это значит разложить всё по своим местам.