Женщина — это значит, что я уже в медицинской палате? У меня повязка на глазах?

Похоже на то, я же горел.

Ну ничего, живой — и ладушки. А девушки будут любить и с обожжённой рожей. Главное, чтобы тентакли остались целы.

— Ками на керо-ти — кама-ти… — зажурчал другой голос. Тоже женский, но сухой, надтреснутый.

Старушка, наверное. Медсестры не всегда молодые и красивые. Молодых быстро разбирают. Красивая да молодая сестричка — большой дефицит.

Больно-то как. Ну и гадкий же сон приснился. Зал этот странный с колоннами. Какой-то мальчик. Почему мальчик?

Старушка говорила много и неразборчиво. И ни одного знакомого слова.

Кто же меня подобрал? И что за язык такой странный? «Керо» — это «пить»?

Похоже, одна женщина спрашивает у другой, можно ли мне дать воды, а вторая что-то ей растолковывает.

У меня рана в живот?

— Керо, — раздалось над головой, и чашку снова прижали к губам.

Я глотнул. Горлу стало больно, но дальше вода проскользнула без явных препятствий.

— Ещё, — прошептал я. — Пить. Пожалуйста.

Боль не ушла, но говорить стало легче. И перед глазами немного прояснилось. Я различил смуглую руку, что держала чашку.

Рука была худая, загорелая и… грязная. И рукав был грязный.

Значит, это не госпиталь? Местные подобрали? Но откуда здесь такой странный язык? Никогда не слышал ничего похожего.

— Так-ти кам? — спросил более молодой женский голос."

"— Кам-ти, — ответила та, что постарше. — Подумала и добавила: — Кам-та.

Зрение постепенно восстанавливалось. Я уже различал в темноте смутные силуэты женщин в какой-то широкой одежде.

Кое-как приподнял голову, чтобы увеличить обзор, и понял: смотрю кино. «Дерсу Узала» или «Земля Санникова» — что-то вроде.

Полутёмная холодная юрта из жердей и коры. Такие, кажется, называют аил. Свет идёт только через дыру, где вверху сходятся жерди — потому и полутемно.

По стенам развешены всякие нужные в примитивном хозяйстве вещи — верёвки, горшки, одежда. А ещё есть ненужные — куски кожи, украшенные рисунками кошек и значками, похожими на буквы.

Рядом две женщины в длинных рубахах-платьях из грубого полотна, перевязанных верёвочками. Одна помоложе, другая совсем старуха.

Лица не европейские. В них есть что-то монгольское, но как бы не до конца. Я видел и китайцев, и японцев — у них глаза поуже, а лица пошире.

У женщины волосы заплетены в две косы, на шее бусы из кости и дерева. Она мечется между моей лежанкой и старухой, возится с глиняными чашками.

На старухе поверх платья — накидка из шкуры. Волосы заплетены в десятки косичек. В руках — потухшая трубка. И по низу платья — много-много верёвочек.

Старуха сидит посреди аила у очага с котлом и треногой. Но очаг тоже потух.

Вот она наклоняется, выбивает трубку прямо на земляной пол. Берёт что-то круглое.