Жажда крови превратилась в галочку напротив большого, но не сиюминутного дела из списка таких же унылых дел, которые когда-нибудь нужно закрыть.

Горизонт разгорался, Раф зевнул, втянув в себя стылый воздух, и вернулся в пещеру добрать пару часов неуютного, несчастливого сна.

* * *Генерал ненадолго задремал и проснулся от странного звука. Куковала кукушка. Навязчиво, размеренно, страшно.

Красавцев потряс головой. Он знал, что «ку-ку» можно услышать с весны до середины лета. Никак не в ноябре.

Анатоль покрылся испариной. В отличие от Рафа, он жаждал жить, жаждал растить виноград, пить бражку с Батутовной по вечерам, спасать котят, ревновать жену, ждать Хуана.

У него было много дел. Кукушка из преисподней хоть и долбила по голове, но явно недотягивала в своем счете и до шестого десятка. А Красавцеву было шестьдесят пять.

Он встал, умылся холодной водой, сунул в зубы щетку и с силой начал елозить ею туда-сюда. В мутном зеркале с черными паукообразными пятнами, которое давно хотел отнести на помойку, отразился старый человек с обвисшими мешками под глазами и вспененным от пасты ртом. В зрачках застыл неприличный для генерала мышиный ужас.

«Останусь в живых, выброшу зеркало, на хрен», – подумал, вытираясь полотенцем.

В припадочном порыве Красавцев кинулся на пол и попытался отжаться. Еще в сорокет он делал это пружинисто и красиво, играя мышцами и прессом. Олеська смеялась и считала – пятьдесят, пятьдесят один…

Сейчас Анатоль выжал максимум три раза и, мучаясь одышкой, уткнулся большим животом в пол.

«Позор», – пронеслось в голове.

Кукушка возобновила злобные вопли.

Прислушавшись, Красавцев понял, что звук идет из комнаты Батутовны. В недоумении заглянул в ее спальню. Тещи не было, на кровати лежал ее мобильник и куковал.

«Вот дура, – пробурчал он, выключая сигнал будильника, – надо же было установить такую мелодию».

Отсутствие Пелагеи Анатоля не удивило. Она частенько, даже зимой, ходила до ветру в дальний дворовый туалет, объясняя это коротко – «вжик, и все!», тогда как в квартирных уборных, по ее же словам, «сидишь и маешься». Впрочем, «вжик, и все» длилось иногда до полутора часов, поэтому Красавцев понадеялся уйти незамеченным. Выпил бутылку кефира из холодильника, заел двумя пирожками с картошкой, сунул в набедренную портупею эмвэдэшный клинок и тихо покинул дом."

"В лесу, мягком, не хрустком, взопревшем от влаги, дышалось тяжело. Воздух был плотнее облаков и поступал в легкие кусками. Листва кутала деревья и стелилась под ногами темно-коричневым пледом, склизким, как шляпки опят. Сами опята, кстати, рядами блестящих бус обрамляли пни.

«Вот бы срезать для жарехи, – подумалось генералу, – на обратном пути надо собрать в кепку».