Кристаллизовались в морскую соль и саднили под веками."

"Присутствие мамы, как теплый высокий антициклон, растопило льды на извилистых склонах мозга, и талая лавина хлынула из глаз, размывая неподвижные солевые глыбы. Потоки лились по вискам на камень, где лежала его голова. Удобный белый камень чашевидной формы, служивший подушкой. Известковая порода делала его мягким. Настолько, насколько слово «мягко» было применимо к существованию Рафа. Его затылок и щеки после ночного сна становились белыми, как запачканная мелом школьная доска. А сапоги и камуфляжная куртка бледнели от инея.

Ноябрьские ночи пронизывали холодом. В пещере беглого зэка удобств не наблюдалось. Свод едва ли вмещал его самого в полусогнутом или лежачем виде. Дверью служила природная плита из того же известняка. Под поясницу Раф подкладывал сухие ветки орешника и пласты подсохшего мха. С возрастом отбитые на зоне почки давали о себе знать ноющей болью и бурой мочой, которой он окроплял каменоломни снаружи. Моча имела резкий запах, и Раф удивлялся, как с помощью мало-мальски обученных собак до сих не обнаружили его местонахождение.

– Мальчик мой… – мама провела нежными пальцами по мокрым вискам сына. – Сегодня у тебя важный день…

– Ерунда. Просто задушу одного подонка. Его отец посадил нашего папу, а он – меня. Всего-то и делов.

– Бедный малыш. Ты был рожден для любви, а не для мести, – возразила Аня. – Что поделаешь, Икарово семя…

– Я надеюсь, вы встретились там с отцом? Ведь ради этого ты меня оставила одного? – Раф резко поднялся, ударившись головой о свод пещеры и пытаясь в кромешной темноте нащупать глазами ускользающий лик. – Мама!!! Зачем ты приходила??? – заорал он в отчаянии, осознав, что это сновидение.

– Враг не тот, о ком ты думаешь… – прозвенело в ушах.

Раф вытер наждачными ладонями лицо. Руки стали влажно-белесыми. Отодвинул дверь-плиту, вышел из своего склепа, спустил болезненную жидкость.

«Нервным стал, чувствительным», – подумал, застегивая штаны.

Небо на горизонте порозовело, намекая на продолжение земного века. Раф сел на камень и, чиркнув латунной «Зиппо», закурил. Большим пальцем автоматически пошершавил фасад зажигалки – гравировку карточной «пики» в виде раздутого сердца на ножке. Подарок от вертухая, которому он оказал услугу – придушил глумливого сокамерника.

Последнее время Рафу казалось, что его собственное сердце тоже набухло, расползлось по грудной клетке и выпирает сквозь ребра. Это непривычное ощущение рождало страх. Хотя бояться было нечего. За жизнь не цеплялся, любить некого, планов не строил. Разве что убить ублюдка Красавцева.

– Кьясавцева, – Раф вслух поддразнил невидимого соперника и сплюнул.

В сущности, ненависти к генералу он уже не испытывал. Утомился ненавидеть.