Все складывалось идеально, как пятнашки в любимой пластмассовой коробочке-головоломке.

Но наступившие после день и ночь Баилова пыталась не вспоминать никогда. Долгая дорога в кабине грузовика, дом из серых некрашеных бревен, два десятка пачек «Примы», которые она взяла по совету Олега, завернутые в кулек пирожки с бумажным мясом из городской столовки и бисквитный торт с масляными зелеными розочками, купленный в кулинарии рядом с Вечным огнем на центральной площади.

Новый образ супруга Аня долго не могла принять. Худой, сутулый, землистого цвета – лицом, фуфайкой, штанами, ботинками. От него отвратительно пахло дешевой махрой, больными деснами и неродным телом. Раньше, даже вспотевший, он источал особый мускусный запах – здорового, натренированного альфа-самца. Сейчас – усыхающего деда. Но главное – Икар был беззубым. Чарующая улыбка, благодаря которой бывшему следаку многое прощалось, превратилась в черную пробоину. Если б Ане предложили описать врата в ад, она вспомнила бы это страшное отверстие на лице, обрамленное герпесными губами. Лишь две детали давали понять о высоком статусе Баилова среди ему подобных – разящий, господствующий взгляд и незаживающие костяшки на кулаках.

– Ты по-прежнему прекрасна, – прошамкал зэк и попытался растянуть рот в знак восхищения."

"– Как ты изменился, Икар. – Аня сдерживала комок в горле, но он прорвался наружу мокрым воем вместе с соленым фонтаном из глаз.

– Иди сюда, моя девочка, – Баилов взял жену за кисти и притянул к себе.

Аня рыдала, уткнувшись лицом в фуфайку, давясь от слез и подступающей рвоты…

* * *В памяти остались рваные вспышки – вот он беззубо ее целует, вот снимает телогрейку, рубашку, расстегивает штаны – все странным образом чистое и даже глаженое, видимо, мужа подготовили к свиданию.

Дальше – пропасть. Потом снова вспышка – они пьют чай из самовара (кто принес самовар?), едят торт на тарелках, проштампованных клеймом колонии, Баилов медленно чайной ложкой снимает кремовые розочки и кладет их на серый язык. Аня тоже пытается проглотить жирную зеленую розу, но ее рвет в кадушку за дверью.

Затем – бездна. И вот он прижимает жену к груди, уже одетый, возле сырого дома. Моросит дождь, ее трясет – от холода, от страха. Тучи висят так низко, будто хотят дотронуться до макушек, пожалеть, втолковать, что любовь – она и такая, некрасивая, непогожая.

Еще вспышка – Аня теряет сознание и, падая, видит ярчайший, распластанный на дыбе веток лист клена. Оранжево-красный, неприличный, вызывающий.

«Как восхитительно некоторые умирают», – успевает подумать она.

Икар подхватывает жену и с придыханием шепчет: «Больше не приезжай. Роди мне сына».