На улицу, извиняюсь, вы не пойдете — там зима.

Потом он видел эту девушку еще несколько раз — она мелькала, как белка, ставила уколы, общалась с больными, выслушивала глупые комплименты. Это было что-то новое в лазаретной жизни. Женщины тут были, но смотреть на них, за малым исключением, не хотелось. От Лизы же он не мог отвести глаз. Неизвестно, была ли она отличницей, в какой семье воспитывалась, но неженкой и слабовольной точно не была. С ее появлением в палате затихали матерки, лица офицеров становились задумчивыми, глаза затягивала поволока. Они прекращали стонать и предпочитали сидеть, а не лежать.

По губам Лизы блуждала улыбка Джоконды, а глаза были грустными и какими-то недосягаемыми. Когда она входила в палату, казалось, что живительный ветерок влетает. Иногда Никита ловил на себе ее взгляд, и в животе возникал вакуум. Давненько он не испытывал таких странных чувств…

— Не болит ничего? — спрашивала Лиза. — Вот и славно, товарищ старший лейтенант… ой, простите, Никита Сергеевич… Ну, хорошо, еще раз простите — просто Никита… Тогда, извините, должна бежать, в другой раз поговорим — у меня в четвертой палате очень проблемный больной — капитан Архипов, он так матерится — увы, не столь голубых кровей, как вы… — и девушка убежала.

— Эй, старлей, ты никак запал на эту дивчину? — захихикал подстреленный в ягодицу капитан Курочкин. — Думаешь, выгорит? У нее ведь таких, как ты, тут — море разливанное…

Мечникова не смущали ухмылки, колкие замечания. Он отмечал про себя: входя в палату, девушка первым делом искала его взгляд, украдкой улыбалась и только потом приступала к работе. И рядом с ним задерживалась дольше, чем у других. Никита уже был в курсе, что ей 24 года, живет в Петроградском районе, родители преподают философию с историей в Ленинградском университете и в свое время были крайне расстроены, узнав, что дочь решила посвятить свою жизнь медицине.

Увы, она не отличница — оценки хорошие и даже пара посредственных, но свое призвание она нашла и отступать не намерена. В глазах у девушки стояла затаенная печаль — она, по-видимому, не все о себе рассказала.

— Вы каждый день уезжаете в Ленинград? — спросил Никита.

— Ну что вы, это невозможно физически, только на крыльях. Временно живу в Пискаревке — в общежитии текстильной фабрики.

В комнате четыре девушки из Ленинграда…"

"Раньше дни тянулись, а теперь летели. Кончился январь, забрезжила на горизонте долгожданная выписка. «Середина февраля, не раньше, — отрезал лечащий врач. — Посмотрите на себя, уважаемый, — вы исхудали, у вас постоянные головные боли и головокружения. Благодарите нашу доброту, что не турнули из армии. И прекращайте, наконец, курить на лестнице у входа в полуподвал. Вы делаете это каждый час, радуясь, что вас никто не видит.