Она подчиняется. Неловко замирает на соседнем стуле. Дышит так рвано и вместе с тем осторожно, словно у нее переломаны ребра.

Я не знаю, как все это облегчить. Я, блядь, просто не знаю.

– Ешь, – бросаю резковато.

Естественно, не потому, что обидеть хочу. Просто голосом не владею. Меня ведь тоже смертельно ломает.

Толкнув к Лизе тарелку, хватаю первый попавшийся шмат. Быстро закидываю в рот и тянусь к чашке с кофе. Она же с таким видом берет кусок чертового блинчика, словно считает это неминуемой пыткой. Как будто боится, что, посмей она воспротивиться, я приду в бешенство и начну на нее орать.

И как, мать вашу, это исправлять?

Впрочем, едва в кухне появляются кобры, Лиза, не успев толком прожевать, снова подскакивает на ноги и начинает уже вокруг них суетиться. Прижимая пальцы ко лбу, молча наблюдаю.

Пока в какой-то момент не срываюсь на Рину:

– Ты, блядь, кашу запарить не можешь?

– Мама всегда сама… – мямлит кобра растерянно.

Я стискиваю челюсти и закрываю ладонью глаза. Шумно тяну воздух, четко осознавая, что в повисшей тишине это единственный звук.

В моих легких вдруг вместо кислорода ощущается пыль.

Она гуляет там, когда я пытаюсь запустить естественную вентиляцию, дико раздражает и заставляет задыхаться.

– Кому показать, как готовится овсянка? – разрывает, наконец, сгустившийся воздух дрожащий голос Лизы.

– Мне! – вызывается Рина.

– И нам, – подрываются, как обычно, вместе близняшки Анж и Ника.

Слышу, как все они усердно выстукивают пятками к плитке, и понимаю, что меня отпускает. Удается сделать нормальный вдох, вернуться в реальность и спокойно закончить завтрак.

Дальше все развивается по уже сложившемуся сценарию. Анж и Ника с этого года учатся в Одессе и добираются туда-обратно на своей тачке.

Мне остается подбросить Рину в школу, а Лизу в академию. Задерживаться не планирую. Как и все последние дни, должен ехать в батин офис. Но на парковке вдруг не даю ей выйти – блокирую двери, когда уже подается к ручке.

Выпихнув локоть в открытое окно, типа на чиле, прохожусь пальцами по брови. Смотрю тупо в лобовое, пока Дикарка не поворачивается.

– Ты что-то хотел? – выступает с той самой решительностью, которая меня в ней все чаще удивляет.

Не показываю, конечно.

– Хотел, – бросаю и замолкаю.

Достаточно двусмысленно, но не намеренно. Подбираю слова.

– Что?

Ну и… Приходится посмотреть на нее. Организм тотчас, словно ветер самодельного бумажного воздушного змея, трепать начинает. Ломает каркас и разрывает крылья.

Я пьян, обкурен, одурманен… Ее красотой. Ею одной.

Блядь, неужели никогда это не пройдет?

– Так что? – переспрашивая, заметно нервничает.

Смущается, а мне резко жарко становится. Заливает снизу доверху горючей смесью эмоций.

– В субботу, – сиплю охрипшим голосом.