А для этого надо говорить, а не трахаться.

Хотя, видит бог, именно трахаться хочется сейчас больше жизни. И, наверно, это как-то невольно транслируется мною на уровне тела, потому что Лис и Камень четко улавливают и заводятся.

Настолько, что в какой-то момент плевать станет на мои слова. И на нерешенные вопросы.

Мы так долго были вдали друг от друга! Мы так соскучились, что сейчас, кажется, если слипнемся, то будем словно карамельки в кульке, не разлепить…

— После… — голос чуть хрипит, и я прокашливаюсь, отпиваю ее кофе, вцепившись в кружку обеими руками, выставляю ее перед собой, словно пытаясь защититься от яркой агрессивной похоти моих любовников, — после того, как Тошка показал мне тот спор… Я хотела звонить все равно.

Но ты, Лис, трубку не брал… А телефона Лешки у меня не было. Свой телефон я оставила в родительской квартире… И потом Тошка показал то, что выложили в чат универский… Сказал, что вы заняты, похоже, сегодня ночью. И на записи были вы оба, с девчонками. Обнимались… И готовились к гонке.

Я снова сглатываю, отворачиваюсь, заново переживая ту сцену.

И свое ощущение полной беспомощности, предательства, одиночества.

— Малышка… — Лис подается еще вперед, яростно сверкая взглядом, — да не может этого быть! Не может, понимаешь? Нас приняли часов в восемь где-то… А на записи что было?

— Ночь, по-моему… — я вспоминаю, — да, ночь. Фары так ярко горели. И ты возле тачки… желтой…

— Желтой? Феррари, что ли? — удивленно поднимает брови Лис, — но это… Это еще осенью было, блин! И тачка не моя! Я ее у отца подрезал тогда, и потом он мне еще за нее… Ну, это не важно.

Главное, что я не ездил на ней больше. Ты же помнишь, у меня была другая?

— Да… — киваю я, — темная какая-то… И мотоцикл еще…

— То есть… — Лис возбужденно бьет ладонями по кровати, поворачивается к Камню, — ты понимаешь, чего он сделал, этот утырок?

— Понимаю, — кивает Камень, медленно и страшновато, глаза горят темным, потусторонним огнем, — он готовился.

— Но… — я уже осознаю, что Тошка меня тогда очень ловко обманул, воспользовался моей слабостью, тем, что я была не в себе, записи эти показал.

Частью сфабрикованные, частью просто старые, выдавая их за новые, понимая, что я в том состоянии не буду ничего проверять. Поверю ему. Он же помог. Спас. — Но откуда он мог знать, что такое случится с родителями? И со мной? И он ведь до этого спокойно разговаривал, подвозил меня… Прощения просил, что так себя вел…

— Он и не знал, — нарочито спокойно отвечает Камень, и за этим спокойствием — буря, — он просто готовился. Собирал материалы… И ждал.