Как странно… вот мы двое – на этой кухне. Совсем, как раньше. В те времена, когда эти часы за кухонным столом были только нашими. Когда он рассказывал мне обо всем, что было с ним за день…

Нас двое на этой кухне, как и раньше. Но теперь мы – порознь. А между нами – измена, которую ни простить, ни стереть, ни отменить.

Грудь прожгло мучительное чувство – сожаление. Сожаление о том, что все закончено, что ничего не вернуть назад. Но сожалеть – это уже не любить. И не стоило хвататься за призраков прошлого, когда можно было строить… будущее.

И впервые за все это время после измены я видела его достаточно ясно. Видела, что смогу быть счастлива – без него. Пусть даже одна.

Перед глазами вновь всплыл образ Кости. Но я понимала – еще слишком рано начинать что-то новое. И мне не нужно мужское плечо, чтобы вновь почувствовать себя счастливой.

– Мы, наверно, оба с тобой виноваты, – заговорила неторопливо после долгого молчания. – Я тоже – не святая безгрешность и в чем-то могла поступать иначе. Но неизменным остается другое и это – главное. Я не стану спасать брак только ради детей – никому из нас лучше от этого не станет. А других причин сохранить семью у меня больше нет. Ты уж прости, Леша… И знай – я очень благодарна за все, что было. И за все, что ты сделал, когда был нужен.

Он приблизился почти бесшумно. Лишь его отражение в темной глади окна просигнализировало о том, что он совсем рядом.

Склонив голову, он коснулся губами моих волос. Легкий, ненавязчивый поцелуй…

Последний.

Прощальный.

Глава 52

Старший сын нагнал его уже на лестничной клетке, когда Леша со всеми попрощался и вышел за дверь.

Он обернулся на торопливые шаги позади себя, вопросительно взглянул в глаза, вонзавшиеся в него, как два кинжала…

Больно. Так бесконечно больно…

От всего. От того, что Кира – больше не его. От того, что больше не будет рядом со своими детьми постоянно – то, чего он раньше совсем не ценил, даже напротив – тяготился…

От того, что семья, которую должен был беречь, по его собственной вине превратилась в руины.

И от этого обвиняющего, жалящего взгляда, полного даже не ненависти – презрения.

Кирилл заговорил первым.

– Не думал, что ты можешь упасть еще ниже, но ты пробил дно… папаша, – выплюнул он с отвращением. – Значит, теперь у тебя что? Новая семья, новый ребенок?

Леша понимал: сыну больно. И он всей душой хотел бы забрать эту боль себе, но вместо этого сам являлся ее причиной.

– Я не собираюсь жить с этой женщиной, – ответил негромко, но твердо. – И ребенка этого, если она его родит, воспитывать тоже не собираюсь. Никого у меня нет дороже, чем вы. И не будет.

Сын смотрел на него: долго, выжидающе. Леша понял, что он нуждается в каких-то его словах, может, обещаниях…

Он не знал, что именно сказать.