Ладно, веришь ты в бога, сторонник ты человеколюбия и всепрощения. Так как же ты можешь при этом убивать? В Красной армии тоже есть верующие, чего греха таить. Но они сражаются и убивают врага, который пришел на их землю, они Родину защищают. Святое, так сказать, дело. А эти диверсанты? Они ведь против своего народа идут. Не понять.

Сумерки опускались быстро. Так всегда в тайге в эту пору. Перегудов и Казанков ловко в два топора свалили сухое дерево. Порубили, как смогли, на дрова. Это будет очаг на ночь, возле которого придется спать."

"В тишине осеннего вечера уютно затрещал валежник, над которым в котелке закипала вода.

Сосновский сидел на лапнике и делал вид, что смотрит на костер. На самом деле он пристально наблюдал за своими спутниками. А приглядеться к этим двоим стоило. Кто знает, чем закончится их путешествие? Скоро граница, перейти ее не так-то просто. Михаилу обещали, что переход подготовлен и никакого риска не будет. Но слова остаются словами.

И еще Сосновский прекрасно понимал, что в сопровождающие ему дали не абы кого, не первых попавшихся членов диверсионной группы. Для операции на перегоне вообще собирали людей подготовленных и надежных.

А уж тем более – сопровождать в Китай эмиссара подпольной антисоветской организации, на которую руководство Русского общевоинского союза делало серьезные ставки. Значит, послали тех, кто может гарантировать его переход, кто в состоянии обеспечить прибытие эмиссара, его защиту и безопасность.

– Макар, а как там, в Харбине, живется? – забросил удочку для разговора Сосновский.

– А как там, в Москве, живется? – недовольно отозвался Казанков и воткнул в бревно топор.

– В Москве все же русские живут.

– Русские, – повторил Казанков со странной ухмылкой. – Харбин тоже русский, и там русские живут, правда, официально он теперь китайский город. До 17-го года там тысяч сорок русского населения было, а в начале 20-х, когда там господа офицеры собрались, больше ста тысяч было. Там все русское было. В Москве такого русского не было, как в Харбине.

– Почему же? – показно удивился Сосновский.

– Да потому, что большевики искоренили все исконно русское! Я не большой почитатель религии, я реалист и не верю в сказки про загробное будущее и всеобщую любовь.

Я верю, что только сила может переломить силу. Но большевики взрывают и грабят храмы, а в одном только Харбине двадцать с лишним православных церквей!

– Эх, – вздохнул Михаил. – Количеством ли церквей русскость измерять?

– А почему нет? – неожиданно подал голос Перегудов, помешивающий похлебку в котелке. – Может, количеством загнанных в коллективное хозяйство крестьян?

Сосновский хотел возразить. У него было что ответить на эти выпады, но он промолчал.