В довершение ко всему, мы с Люсей сегодня ещё и дежурили. Вчерашней форы, которую я получила в обмен на принесённый в жертву завтрак, сегодня у меня не было. Соответственно, я опоздала. И получила выговор от её светлости.

Утренний туалет герцогини, к слову сказать, так же отличался сложностью исполнения.

Совершив омовение щек и рук, насладившись смягчающими и отбеливающими кожу притираниями из корня лилии, герцогиня принялась за макияж.

На лицо, умягченное кремом, был нанесён слой розоватой пудры. Брови и ресницы жесткой кисточкой окрасили в угольно-черный цвет.

Губы в карминно-красный, но не полностью — густо-густо середину, и почти не трогая края. Так губки кажутся пухлыми, маленькими — почти детскими. Над уголком верхней приклеили небольшую мушку.

Немного румян на щеки, и герцогиня строго осмотрела себя в зеркало — хороша ли, всё ли возможное сделано?

Затем облачилась в свежее платье. На этот раз она выбрала нежный муслиновый утренний туалет модного цвета, что не преминула с придыханием отметить Люська:

— Ах, ваша светлость! Ах! Как вам идет этот прелестный оттенок! Он просто создан для вас! Жиразол[2], если вы позволите мне так сказать — это именно ваш цвет!

Герцогиня самодовольно улыбнулась — было видно, что Люськина лесть достигла цели, пролив целительный бальзам на женское самолюбие.

Она уселась в кресло и позволила парикмахеру заняться своими волосами.

Сидя на неудобных банкетках, я и Люська с тоской наблюдали, как субтильный «маэстро» кружит и подпрыгивает возле застывшей в кресле герцогини.

Я с трудом сдерживала зевок и искренне сочувствовала скромно стоящим у дверей горничным. Три девушки кидались по первому требованию местного «дизайнЭра причесок» и подавали ему по очереди расчески, щипцы для завивки, которые в количестве трех штук постоянно грелись на маленькой жаровне, разнообразные шпильки и фальшивые локоны.

Все это лежало на туалетном столике практически на расстоянии вытянутой руки, и цирюльник спокойно мог взять их сам. Но, очевидно, он полагал, что так бы он производил гораздо меньшее впечатление.

— Парики, — как попутно снисходительно объяснял маэстро, — совершенно вышли из моды в столице еще два месяца назад…

Наконец, накинув на плечи герцогини пудромантель (нечто вроде широкой накидки), цирюльник при помощи кисти обильно припудрил завитую и уложенную копну волос с кучей фальшивых завитков и, отойдя на два шага в сторону, сказал:

— Вы сегодня восхитительны, как никогда, ваша светлость!

Не прошло и вечности, как процессия из герцогини, фрейлин и двух сопровождавших их горничных достигла утренней гостиной.

Жозефина изволила откушать и, наконец, милостиво отпустила на завтрак и нас.

— Бо-оже-э, так и с ума сойти можно.