Глеб Валентинович, Таисия, Глафира, еще раз спасибо.

Все задвигались, загремели отодвигаемыми стульями.

– Погодите, – остановил остальных Павел Резанов. – А скрипка и ружье где? Куда эта гадина их спрятала. Если она не скажет, то получится, что они пропали? Насовсем? Навсегда?

– А ей не надо ничего говорить, – улыбнулся Глеб. – Все и так понятно. Времени на то, чтобы вынести футляр со скрипкой и коробку с ружьем из дома, да еще остаться при этом незамеченной, у Мурзиновой не было. Она могла спрятать их только в доме, причем в месте, которое вряд ли будут проверять в первую очередь. На чердаке полно старинных сундуков с крепкими замками, но я бы начал с того, что стоит в хозяйственной комнате рядом со спальней Глафиры. На нем еще сверху лежит дождевик, который Ксения бросила там после того, как ей не удалось утопить Глашу.

Павел сорвался с места и исчез в недрах дома. Глеб с улыбкой ждал, пока тот вернется. Всего через пять минут раздались быстрые шаги, и Резанов-старший снова появился в гостиной, держа в одной руке футляр, а в другой коробку.

– А ты опять прав, – сказал он, широко улыбаясь. – Держи… И да, я рад, что у меня такой умный двоюродный брат.

– Я тоже этому рад, – широко улыбнулся Глеб. – Пойдем… брат! Обсудим, как будем запускать твой новый завод. Глафира! Никуда не уходи! Я скоро вернусь.

Глафира кивнула, потому что ей даже в голову не пришло бы ослушаться. От окна на нее с грустной улыбкой смотрела Наталья Лаврецкая.

Эпилог

Запрокинутая от наслаждения голова на белоснежной наволочке и длинная, тонкая, словно по-лебединому изогнутая шея выглядели именно так прекрасно, как Глеб и воображал в своих горячечных фантазиях. Маленькая совершенная женская грудь (какой там третий размер, что за глупости, право слово), освобожденная от кружевного обрамления, подрагивала, призывая прикасаться к ней снова и снова.

Когда-то в прошлой жизни, закончившейся в имении Резановых раз и навсегда, Глеб Ермолаев был убежден, что ему не нужны никакие охи и ахи, и романтика никакая не нужна, одна только чистая физиология.

Сейчас же за каждый ох, ах и стон, издаваемый единственной в мире женщиной, он был готов отдать все, что у него есть, и страшно гордился тем, что является их причиной. Даже свое собственное удовольствие, пусть даже небывало острое, не испытываемое ранее никогда и ни с кем, для него отходило на второй план, потому что вся его жизнь, ее цели, задачи и планы теперь крутились вокруг Глафиры Северцевой."

"Если бы он мог, он бы вообще не выпускал ее из кровати, но все-таки из нее приходилось вылезать. Ему – чтобы работать, а ей – чтобы писать свои романы. К ее писательской деятельности Глеб относился очень серьезно.