Она была очень московская, а имя у нее было даже не деревенское, а вообще какое-то сказочное. К тому же в сказках его носили всякие необыкновеные красавицы, а про нее ничего подобного сказать было невозможно.

– Просто моя мама художница, – сказала Василиса. – И ей нравится все такое."

"Они вошли во двор Литинститута, прошли мимо памятника Герцену к старинному бело-желтому особняку. Когда поднимались на второй этаж, Герман заметил, что каменные ступени лестницы истерты до глубоких вмятин. Он смотрел на эти ступени, по которым ходил Герцен, и чувствовал какой-то странный душевный трепет.

Впервые в его жизни история – какая-то особенная, прежде ему неизвестная сторона истории – представала перед ним воочию. У него было такое ощущение, что до сих пор он смотрел на мир сквозь мутное стекло, а теперь кто-то протер это стекло, и мир в его глазах стал наполняться новой, очень важной и глубокой жизнью.

Так он познакомился с Василисой. И после этого у него действительно началась совсем новая жизнь, настоящая московская жизнь со всеми ошеломляющими открытиями, которые он совершал ежедневно, – и о жизни, и о себе самом.

Глава 8

Эвелина жила на Стромынке, в массивном сталинском доме. Поднимаясь к ней на седьмой этаж, Герман еще раз подумал, что только бесчувственный и безмозглый человек мог поселить здесь алабая. Кстати, это было все-таки странно: любить Эвелина, конечно, не умела, но мозг-то у нее был как компьютер.

Когда он позвонил, то лай за дверью не раздался.

«Может, опоздал я?» – подумал Герман, и ему стало не по себе.

Дверь открыла Эвелина. Следов бессонных ночей и горьких слез он на ее лице не заметил. Ну да этому удивляться не приходилось.

– Наконец-то! – нетерпеливо воскликнула она.

– Как собака? – спросил Герман.

– Да получше. Встает уже.

«Хорошо, что кетамин взял, – подумал он. – Может, сразу придется укол сделать».

– А ты кетамин взял? – спросила Эвелина. – Ну, для наркоза?

– Взял, – кивнул Герман.

Он еще подумал, откуда у нее появились познания в области ветеринарии… Но больше ничего подумать не успел.

– Богадист Герман Тимофеевич? – услышал он и обернулся.

Из комнаты вышли двое мужчин. Лица у них были такие, что Герман сразу вспомнил Солженицына, а заодно и множество других книг на тему ГУЛАГа: абсолютно не запоминающиеся, доведенные до совершенства в своей бесприметности лица.

– Сумку вашу дайте, – сказал один.

Второй сразу же встал перед входной дверью. Герман почувствовал растерянность. Но только на десять секунд.

– Документы предъявите, – сказал он, когда эти десять секунд прошли.

– Пожалуйста. – Первый с готовностью достал удостоверение и раскрыл прямо у него перед носом. – Госнаркоконтроль. Сумочку открывайте.