И тут его голос переменился: исчезли жалобные, немножко преувеличенные, немножко иронические, немножко тревожные интонации. Он осторожно коснулся Ольгиной щеки, провел по ней рукою.

– Люблю я тебя, Оля, – сказал он тихо.

– Не знаю, обо что ты руки потер, – так же тихо сказала она. – Но у меня от твоих рук все переворачивается.

Она прижала его ладонь к своей щеке, послушала бурю, которая там, в его ладони, снова поднималась. Потом перестала слушать – он снова обнял ее и снова стал целовать. Теперь все, что он делал с нею, уже не напоминало удар молнии. Если они и прилаживались друг к другу, то происходило это без сбивчивого труда – общим легким дыханием.

Когда они снова лежали рядом – ее голова у него на плече, – Ольга скосила глаза и спросила:

– Ой, а что это за шрамы у тебя?

Она не заметила этих шрамов раньше, потому что лежала на другом его плече. Они были бы похожи на царапины, если бы не были такими широкими и длинными.

– Не обращай внимания. Шрамы не украшают мужчину, уверяю тебя. Во всяком случае, в моей профессии. Не украшают, а свидетельствуют о его недоработке или даже глупости.

– А какая у тебя была недоработка? – не отставала Ольга.

Его профессия вызывала у нее опаску.

– Не рассчитал наркоз для медведя. Правда, несколько извиняет то, что оперировал в неподходящих условиях. На снегу практически, в тайге под Уссурийском. Он и проснулся не вовремя.

– И что? – со страхом спросила Ольга.

– Да ничего, ничего. Выкрутились как-то. Ассистент у меня был мощный, такой, знаешь, какие раньше на медведя в одиночку с рогатиной ходили. Обошлось.

– Как же обошлось?.. – пробормотала Ольга.

И вдруг заметила, что Герман спит. Он уснул мгновенно, посреди не фразы даже, а слова.

«А еще говоришь, не устал».

Она чуть не сказала это вслух, но побоялась его разбудить. Хотя вряд ли его разбудил бы сейчас даже гром.

«Как медведь под наркозом!» – подумала Ольга.

Ей стало весело. Он совсем не похож был на медведя."

"Она поискала взглядом какое-нибудь одеяло, плед, что-нибудь, чтобы его накрыть. Но ничего ей на глаза не попалось. Тогда она легла рядом, прижалась к нему, положила руку ему на грудь.

Наконец в его теле был покой. Не тревога, не порыв – покой.

Ольга лежала рядом, слушала, что происходит в нем сейчас, когда он спит, и думала, можно ли начать жизнь с чистого листа.

Она этого не знала. Она другое знала: в мужчине, которого она чувствует всего и всей собою, чистота бесконечная, ясная, сильная – и всю эту силу чистого листа он предложил ей.

И все поэтому казалось ей возможным."