Становится нечем дышать, пальцы похолодели, сжимаю одеяло, медленно сажусь, вглядываясь в темноту и в силуэт мужчины. Сердце зашлось в бешеном ритме, в горле встал ком, а в глазах слезы. Не могу сказать ни слова, но я до боли счастлива его видеть, именно до боли, накрывающей мое сознание душной волной.

— Как ты?

Теперь он рядом, но все равно не вижу лица мужчины, чувствуя лишь аромат, дыхание. А потом тепло. Он берет мои ледяные пальцы, обжигая теплом, сжимая, приводя меня в чувства.

— Женя?

— Да, да, все хорошо. Что ты тут делаешь?

Беру себя в руки, медленно вдыхаю через нос.

— Хотел тебя видеть, не мог ждать до утра.

— Зачем?

Задаю глупые вопросы. Я, наверное, должна кинуться на шею, плакать от радости, что мой мужчина наконец пришел, целовать его лицо, благодарить бога и провидение за такое счастье. Что ему и так непросто, ведь он был на волосок от смерти.

Не могу.

И не собираюсь.

Я уже была слепой овцой.

— Затем, что не мог не прийти.

— А уходил для чего?

Не узнаю свой голос: тихий, холодный. А душа в это время кричит так громко, что начинаю задыхаться.

Он молчит.

Дымов просто молчит, продолжая стоять рядом, держать за руку, нежно сжимая пальцы.

— Прости меня. Прости за все. За то, что ушел, нет — убежал на другой край страны, что не разобрался, что не поговорил с тобой. Прости, что не дал о себе знать, после того, что было между нами в деревне, прости, что наговорил гадостей, что посмел думать о тебе плохо. Прости.

Глаза привыкли к темноте, теперь вижу, какой он обросший, левая рука плотно прижата к телу, а голос и слова пробирают меня до костей. Соскучилась очень.

— Не нужно столько извинений. Если ты из-за ребенка, то не стоит. Я ничего у тебя не прошу, так получилось, что он уже есть, и он родится. Не надо ложных обещаний и клятв, мы взрослые люди и можем решить все миром и без лжи, жить нормально. Но только прошу, не обещай ничего, мне не двадцать и лимит наивности исчерпан.

Сказала, а у самой руки задрожали и голос осип.

— Женя, ты вообще в своем уме?

— Что… что?

— Я, можно сказать, в любви сейчас признаюсь, а она несет черт пойми что, — повышает голос, вздрагиваю.

Вот теперь это мой Дымов, без ноток сочувствия и трагизма в голосе. Требовательный и наглый. Володя разворачивает меня в себе, одной рукой крепко держит за плечо, он совсем близко.

— Женя, послушай, я целую жизнь не говорил таких слов женщине, сначала считал, что предам тем память жены, потом было просто некому. А когда был готов, меня обманули. Нет, я не оправдываю себя, мои поступки за последнее время не достойны настоящего мужчины. За это и прошу прощение. Но сейчас я хочу, я могу, и я буду говорить, что люблю тебя.