Если это так, то мне хочется, чтобы Габриэль отделал его до синяков, которые будут болеть всю жизнь, даже когда сойдут гематомы.

Габриэль делает знак, и охрана вытаскивает Морозова за дверь.

В комнате остаемся только мы с Габриэлем и Валентина, которая все это время сидела безмолвно и безучастно, словно оскорбленная невинность на скамье подсудимых. Эл отводит полу пиджака и нам нужен лишь один взгляд друг другу в глаза, чтобы понять без слов: достаю носовой платок и бережно стираю кровь с его сбитых костяшек. А потом подношу ладонь к своей щеке и трусь о нее, наплевав на то, что на коже останутся красные следы его злости.

— Не сдержался.

Он не оправдывается, просто говорит, что всегда и во всем будет поступать так, как посчитает нужным. К счастью, у меня нет ни тени сомнений, что вне зависимости от решений моего Крюгера, я всегда буду на его стороне. Есть кое-что, что я хочу сказать ему прямо сейчас, но я нахожу в себе силы и ловлю слова зубами, удерживая их на кончике языка. Не сейчас. Не здесь. Потому что они только для него.

— Ты очень расстроена, что я все-таки твой сын? — спрашивает Эл, поворачиваясь к матери.

— Я не скажу ни слова при ней, — говорит Валентина.

— Да мне плевать в общем, — передергивает плечами Габриэль. — Просто хочу, чтобы ты знала: я все равно не могу ненавидеть тебя достаточно сильно, чтобы сделать все, чего ты заслуживаешь. Ты моя мать, даже если ты всю жизнь будешь ненавидеть себя за это."

"Она вскидывается, по сухим щекам растекаются кривые алые пятна. Я почти слышу неприятный лязг ее мыслей: как же так, он не дал ей упиться своей ненавистью, он просто ее… простил. Не дал ни единого подтверждения тому, что всю свою жизнь она зря не зря считала старшего сына Монстром. Он оказался единственным Человеком в шакальем помете.

— Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если что-то будет угрожать твоему здоровью, — продолжает Эл, потому что Валентина так и не нашла подходящих слов. — Я буду заботиться о том, чтобы ты могла вести нормальную достойную жизнь. Но если ты сунешься в мою семью… — Он слепо находит мою руку, снова сплетает наши пальцы, и у меня в груди сладко щемит от того, что это я и есть его семья. — Живи своей жизнью, мам, а я буду жить своей.

Мы просто оставляем ее там: одну, в пустой комнате, наедине с едкими мыслями. Если в ней была хоть капля любви к своему ребенку, Валентина до конца своих дней будет ненавидеть себя за все, что сделала.

У нас впереди еще несколько тяжелых недель. Габриэль будет разбираться со своими конкурентами, я собираюсь потратить эти дни, чтобы наказать жадную подругу.

Мы идем ко коридору, и Эл наклоняется, чтобы стукнуть меня подбородком по затылку.

— Ты воришка, Косточка.