Старый кастелян поднялся и кряхтя отправился к дверям, но в проёме замер, как будто вспомнил, что что-то упустил.

-- Только вы, господин барон, помните, что на рынке не только должников продают, но и с каперских судов пленных. Война-то кончилась давненько, а на море как были стычки без конца, так и есть. Дак которые не должники -- они всего на три года продаются. Это должники: пока не отработают всю сумму, так и будут батрачить. А которые с судов – те другая стать. Прощевайте, господин барон."

"Дверь захлопнулась за кастеляном, и Генри на мгновенье ощутил некоторую беспомощность – никто и никогда не рассказывал ему, как ведется хозяйство, что делать с крестьянами, как собирать налог и как привести замок в порядок. Да еще на его шею свалится эта, так называемая мачеха.

Вряд ли отец, учитывая, каким скопидомом он был, допустил такое разорение земель и замка. Если выделить этой дамочке достойную вдовью долю – возможно, ему не хватит денег на восстановление хозяйства. Генри скрипнул зубами -- придется терпеть эту мотовку в замке до тех пор, пока он не сможет выставить её за ворота, соблюдая все правила.

Глава 6

Проснулась я оттого, что мужской голос почти над ухом громко произнес:

-- Пожалуйте к капитану, мадам.

Я сообразила не открывать глаза и дождалась момента, когда, прошуршав платьем, женщина вышла из комнаты, а в дверях щелкнул замок, закрываемый на ключ. Только после этого я тихонько позвала:

-- Барб…

-- Иду-иду!

Служанка выглянула из-за ширмы и, вытирая руки висящем на плече полотенцем, двинулась ко мне.

-- Что, барышня, полегче вам? Попить не хотите?

Она напоила меня прохладной водой и, жалостливо вздохнув, спросила:

-- Поели бы вы, хоть сколь, барышня. Я вас бульоном-то подпаивала, пока вы не в себе были. Только ведь разве это добрая еда? А вы и так завсегда худышка были, а сейчас и совсем… -- она махнула пухловатой оранжевой рукой. Заметила мой удивленный взгляд и несколько раздраженно пояснила: -- От краски это все, от ейной! Теперича неделю, а то больше такая и буду. Мачеха ваша когда красилась, так у горничной ейной Милли, тоже по пять ден руки не отмывались.

Приговаривая все это, она споро натянула на меня халат и, бережно придерживая, подвела к столу:

-- Садитесь, миленькая моя, садитесь. Сейчас я.

Она покопалась в стоящей на столе корзине, достала оттуда приличных размеров тесак, плоскую деревянную тарелку и принялась резать на ней сероватый, дурно пропеченный хлеб, приговаривая:

-- Ироды-то эти кормят этакой-то дрянью, что впору от нее богу душу отдать.

-- Барб…

Она оторвалась от куска заветренного сыра, который нарезала вслед за хлебом, и подняла на меня глаза:

-- Что, миленькая? Худо вам?

-- Нет-нет, Барб. Хорошо все. Я просто сказать хотела… -- я машинально подняла руку и потрогала рану под шапочкой.