К месту поединка добирались на разных лодках. Это был один из пустынных островков, на котором паслись без присмотра казачьи лошади. Вокруг всего острова росли камыши, но в центре было плато, примерно на метр возвышающееся над уровнем воды. В половодье его затопляло, поэтому трава на плато росла хорошо. Две гнедые кобылы и жеребенок «коровьей» масти, которые паслись на острове, общипали траву до одного уровня, отчего плато напоминало ухоженный газон.

Матвей Смогулецкий не сомневался в победе. И это было не позерство. Я пару раз наблюдал его тренировочные бои с другими казаками.

Он явно превосходил их. Наверняка в юности у него был учитель фехтования. Подозреваю, что в первую очередь его учили владеть рапирой, поэтому норовил наносить колющие удары и саблей, чего другие казаки не делали. Они с детства приучались к сабле, к рубящим ударам. О том, как я владею саблей, знали только жители Кандыбовки. Иногда разминался с местными казаками, научив их кой-чему. Мой сосед Петро Подкова сейчас стоит метрах в пяти от нас и с грустью смотрит на Матвея Смогулецкого, потому что знает уровень обоих бойцов. Рядом с ним стоят приятели моего противника и со злорадством смотрят на меня. Уже, наверное, похоронили."

"Матвей Смогулецкий сразу ринулся в атаку, изобразил намерение нанести рубящий удар, раскроить мне череп на две равные половины. Сабля у него дорогая: лезвие из хорошей стали, а рукоятка с позолоченными гардой и навершием и темляком из сплетенных, красных и золотых, шелковых шнуров. В последний момент, поняв, что я ухожу от удара, попытался уколоть острием в лицо. Если бы я не видел его тренировки, то все равно вряд ли попался бы на этот трюк.

У меня теперь богатый опыт фехтования рапирой и нанесения колющих ударов. Я успевая сместиться малость влево и тут же наношу ответный удар, рубящий. Смерть Матвея Смогулецкого мне ни к чему. Мало ли как судья оценит нашу дуэль. Рубанул по запястью, прикрытому длинным, закрывающем и часть кисти, вышитым золотом, темно-красным рукавом жупана. В следующее мгновение укороченная правая рука младшего сына быдгощского старосты пошла вверх. Конец обрубка мигом покрылся кровью и как бы слился с рукавом. Кисть вместе с саблей, у которой был перерублен шелковый темляк, полетел в другую сторону, к земле. Сабля упала плашмя и беззвучно. Побледневшие пальцы, повернутые вверх, все еще цепко держали рукоятку с позолоченной гардой и навершием.

Тут только Матвей Смогулецкий почувствовал боль и понял, что произошло. Громко взвизгнув, он прижал левой рукой укороченную правую к груди и, приседая, крутанулся на пол-оборота, повернувшись ко мне спиной и словно предлагая рубануть еще и по шее. Я не стал добивать.