…Оказывается, её драгоценный, обожаемый, единственный дом оказался брошен, никому не нужен?! И такие утончённые особы, как эта самая генеральша и её дочь, жить в нём не хотят?!

Надинька отдала бы всё на свете, чтобы вернуться в него, хотя бы ненадолго, а они… не хотят?!

Генеральша, очень недовольная, слегка кивнула и повлекла Зинушу в сторону зала.

Все трое проводили их глазами.

— Какие… военные воспоминания, а? — спросила Мирра, заглядывая Надиньке в лицо. — Вы с какого года на вашей даче жили?

— С тридцать девятого. Ещё до войны въехали.

— А в войну?

— Мы с Агашей в эвакуацию уехали, в Зубову Поляну.

— Выходит, дача пустовала?

Надинька наконец посмотрела на Мирру:

— Папа, когда приезжал в Москву, всегда заезжал. А потом мы вернулись.

— Странно, — выговорила Мирра. — Очень странно. Тогда какие у этого генерала могут быть военные воспоминания? Или они с Павлом Егоровичем дружили?

Надинька покачала головой:

— Мы их никогда не знали.

— Тут какая-то тайна, — заключила Мирра. — Надо разобраться.

— Мирка, представляешь, наш дом им совершенно не нужен.

— Вот именно! — подхватила подруга. — Так и есть! И непонятно, зачем этот самый генерал добивался именно вашей дачи, если его супруга не может жить…

— В эдакой эволюции, — подсказал Марк, о котором они позабыли, и все трое рассмеялись.

Второе отделение Надинька слушала плохо — всё раздумывала о превратностях судьбы и о своём утраченном доме. Да и никто из исполнителей больше не играл так, как та девчонка из первого отделения!..

После окончания они ещё долго сидели в зале, пережидая, когда из гардеробных схлынет народ, рассматривали потолок, колонны, сцену и вышли почти последними.

В фойе торопливо одевались уходящие слушатели, гардеробщики в белых перчатках задвигали тяжёлые занавесы, отделявшие вешалки.

Надинька вдруг увидела в самом конце гардеробной, где была надпись «Служебная», ту самую весёлую маленькую профессоршу, Тамару Ильиничну. Профессорша сосредоточенно облачалась в длинную каракулевую шубу. Гардеробщик услужливо держал перед ней боты и большую папку, во всей видимости, нотную.

Тамара Ильинична застегнула шубу, забрала боты, опираясь на руку гардеробщика, сунула в них ноги в туфельках, потопала, покачала головой и сказала что-то неслышное.

Гардеробщик почтительно поклонился.

Тамара Ильинична засеменила к выходу.

Надинька поняла — сейчас или никогда.

И вдруг решилась.

— Тамара Ильинична!

Дама остановилась и близоруко прищурилась.

Марк охнул у Надиньки за спиной.

— Тамара Ильинична, простите меня за нахальство, — быстро проговорила Надинька, подбегая. — Я просто слушательница, я не музыкант.