Когда-то буржуи придумали, что мужчина должен носить на шее эдакую дрянь, да ещё шелковую, да ещё неровную какую-то, странной формы, и до сих пор все носят — и коммунисты, и комсомольцы!

…Вместо того чтобы шляться по ресторанам, хорошо бы подумать в тишине.

Вот так сесть за стол с чистой, отглаженной скатертью — спасибо соседке, доброй Марье Мартыновне! — и подумать как следует. Его московские дела так и не были решены, и он знал, что решать их придётся в ближайшее время.

Но — как?!

Он здесь, на заводе, ему некогда спать и есть, он превратился в истеричку — орёт по каждому поводу, курит по две пачки папирос в день.

Начальник первого отдела Гицко такую кампанию развернул против начальника КБ, только держись!

Сергей Ильич держался уже плоховато — прав был когда-то старик Логунов. Работать стало в миллион, в миллиард, в десять миллиардов раз сложнее! Всё время приходилось оправдываться, писать какие-то бумаги, запрашивать характеристики, а Гицко не отставал.

Он вцепился в Сергея Ильича, как мурена в кита — кажется, у них, у этих мурен, есть такое свойство: они не умеют разжимать челюсти, если уж ухватили добычу.

Они могут только вырвать кусок мяса или пожрать добычу целиком — но не отпустить, даже если им грозит опасность.

Сергей Ильич завязывал галстук, представляя себе мурену — мерзкую синюю рожу, плоскую пасть, — и мечтал отрубить ей голову топором.

…Хорошо бы никуда не ходить сейчас.

Хорошо бы отрубить голову мурене, вздохнуть с облегчением — как прекрасно жить, когда свободен, когда мурена не терзает окровавленный бок! — сесть и подумать.

Потом взять на тумбочке телефон, притащить за стол, вызвать междугороднюю и…

В дверь позвонили.

— Открыто! Входите!

Затопали сапоги, и в комнату вдвинулся человек в тужурке и фуражке — водитель.

— Машина подана, — отрапортовал он.

— А дядя Коля?

— Забрат. В машине дожидается.

Сергей Ильич прицепил галстук, посмотрел на него в зеркало — не на себя, а именно на него, на подлый галстук! — махнул рукой и взял со стула пальто и шляпу.

— Поедем.

В «Победе» было тепло и сильно накурено. Дядя Коля на ковровом диване сидел неудобно, словно на колючей проволоке, и смолил самокрутку.

— Оно, может, и хорошо на авто раскатывать, — выговорил он, не здороваясь, — а только я тебе скажу, не по мне это.

Я бы лучше пешочком.

— Я бы тоже, — признался Сергей Ильич. — Только мы с тобой пешочком, дядя Коля, как раз к ночи придём! «Астория» где! А мы где!

«Победа» дала гудок и покатила по набережной.

Пассажиры молчали. Дядя Коля всё смолил.

Сергей Ильич искоса на него взглянул.

Старик тоже нарядился, по-своему. Он был в чёрной пиджачной паре, косоворотке, смазных сапогах, на голове вместо привычного картузика с пуговичкой — фуражка.