Каждый хочет играть волка или лису, никто не хочет играть зайчика.

– Не волнуйтесь, в нашем спектакле каждый будет чувствовать себя звездой! – лучезарно улыбаясь, обещает Лида. Сценарий она написала сама. Музыкальное сопровождение – тоже ее.

С музыкальным сопровождением опять беда, так как Гриша-Пианист мешает репетиции, громко стуча всеми десятью пальцами по столу. Он «играет» на фортепиано, подыгрывая песне «На безымянной высоте».

– Сара! – зовет могучую негритянку Лида и глазами показывает на Гришу. Смышленая Сара, как всегда, быстро находит выход из ситуации: она отматывает длинную ленту от рулона бумажного полотенца, Лида черным фломастером рисует на ней клавиатуру, и перед Гришей расстилается «настоящее фортепиано» – пожалуйста, играй.

Он с негодованием сметает бумагу на пол и продолжает громко лупить по столу, самозабвенно себе подпевая.

– Гриша!!! – кричит раздосадованная Лида. – Тебе же дали играть!

– Ты что, совсем ку-ку?! – презрительно спрашивает он, останавливаясь на мгновение, чтобы покрутить толстым пальцем у лысого массивного черепа.

 – Здесь же октавы не хватает!

Я киваю Лиде на прощание – она сейчас занята, а я должна уже бежать – и иду к дверям."

"«Над на-ми “мес-се-ры” кружили, и бы-ло видно, словно днем. Но толь-ко кре-пче мы дружи-ли под перекрестным арт-огне-е-м…»

По коридору мимо кадок с пальмами и фикусами, заложив руки за спину, прохаживается Мира. Время от времени я снимаю ей усы; она по-разному, в зависимости от времени года, относится к этой процедуре: летом благосклонно, зимой – поеживаясь: холодно, говорит, без усов.

Иногда восклицает, посматривая на себя в зеркало: «Что вы сделали?! Вы лишили меня индивидуальности!»

В последние пару месяцев Мира не в лучшей форме. Недавно Лидка сокрушалась, что Миру, видимо, придется перевести в другое заведение. На Лидином языке это означает: у Миры поехала крыша, и это у них как на войне: сегодня пуля найдет тебя, завтра – меня. Я приветливо здороваюсь, говорю что-то вроде «Гуляете, Мирочка?». Она не отвечает, поскольку погружена в беседу с самой собой.

– Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю, – бормочет Мира себе под нос, проводя ладонью по стене.

 – Ничего не вижу, ничего не понимаю… Он сказал: «Мира, будет война», и через три дня началась война… Откуда он мог знать? – Она останавливается, поднимает на меня глаза, будто призывая в свидетели.

«…Как будто вновь я вме-есте с ними стою на огненной черте… У незнакомого посел-ка, на безы-мян-ной высоте-е-е-е…»

– Потом его взяли на фронт, и писем не было полтора года… А я попала в эвакуацию на Урал.