– С долларами, с драгоценностями?

Марфа Ильинична выпрямилась, показала рукой на окно.

– Гляньте туда! Купола сияют, храм отреставрирован, котельная новая. Приходской дом огромный построен, там и библиотека, и классы воскресной школы, и кружки шитья-вязания, танцам всех учат. Вот куда те средства пошли. Мы «Жигули», где парни лежали, осмотрели, багажник открыли… Мамочки! Казна целая! Погрузили все на мотоблок. Когда Никита очнулся, матушка Ирина ему сказала: «Деньги и золото у меня в чулане. Что со всем этим делать прикажешь?»

Марфа оборвала рассказ, мы тоже не проронили ни слова. Пауза затянулась. Наконец я решил нарушить молчание:

– Значит, валюта пошла на ремонт храма? Украшения продали, вырученное тоже в церковь вложили?

– Все до копеечки, – заверила бабка. – Через несколько месяцев после тех событий отец Дионисий и Филипп на два дня уехали и привезли очень много ассигнаций, мы их два дня считали. Они тоже на благие дела пошли: клуб построили, самодеятельный театр организовали, лекторий для тех, у кого разные психологические проблемы открылись, паломнические поездки устраивали, два автобуса для них купили. Куда только не ездили и до сих пор катаемся. Один раз аж в Израиль слетали. Тридцать прихожан в путешествие отравилось.

Я закашлялся. Так вот куда делись наворованные парнями «Ронди Кар» средства…

– Потом у нас жертвователи милосердные появились, – не утихала Марфа. – Молва о том, что в Бойске служит очень прозорливый батюшка, до Москвы добежала, поехали к нам разные люди, и среди них много богатых. Да уж, таких, как отец Дионисий, редко встретишь. Он ночь напролет Неусыпную Псалтирь читал, иногда сутками не ложился, молился за всех. Праведник великий!

– Мы уже сообразили, что он прямо святым стал, – прервал Марфу Протасов. – Неужели вам не было жаль Елизавету? Она же по сыну убивалась!

– Максиму во сто раз лучше в обители было, чем с такими родителями, – отрезала бабка. – И зря вы Лизку несчастной считаете. На людях-то она роза, а мне письмо лживое сунула. Гадюка! Играла со мной, как кошка с мышью.

– Какое письмо? – оживился я.

Горкина потерла ладонью лицо.

– Год после пропажи Максима прошел, может, чуть больше, когда Брякина под дверь моей избы листок засунула. Там всего пара фраз, но наизусть я их все равно не помню. Смысл такой: прости, Марфа, ненависть мне глаза затмила, поэтому я гадости делала. Мне приснился отец Владимир, он сказал, что Максик жив, но ему очень тяжело, надо за него день и ночь молиться. А если я буду вас с Ленкой изводить, мои слова до Господа не дойдут. Прости великодушно, больше никогда зла тебе не причиню, пообещала это отцу Владимиру. Да только через какое-то время опять дверь моей избы в дерьме оказалась.