Рома понял, что я на пике. Вбился в меня сильнее, глубже. Мощные плечи содрогнулись, глухой мужской стон донесся откуда-то издалека.

Я чувствовала его...

Как он и просил.

Чувствовала, как он наполняет меня собой до краев. Заполняет своим семенем, отдавая себя до остатка.

А потом – только наше хриплое дыхание. Одно на двоих. Я лежала на его груди, слушая грохот большого смелого сердца.

И поняла.

Это был не просто секс. Это была я. Новая и свободная.

Ненужная никому, кроме него.

– Заяц, пока мы не уехали. Пойдем заявление подавать, зачем чего-то ждать?

Эпилог

ГРАФ

Я вышел на кухню, ероша мокрые после душа волосы. И сразу же улыбнулся. Дочка сидела в своем стуле и сосредоточенно размазывала по нему кашу.

Нормально. Завтрак по плану.

Светик стояла у плиты, переворачивая оладьи.

Я медленно прошелся по фигурке жены взглядом. Рыжие волосы собраны и перехвачены резинкой как попало. Одна прядь выбилась и лежала на шее, свернувшись завитком. Золотистая... Такая, что в глазах искрило каждый раз, когда я смотрел на своего зайца.

Тонкая домашняя футболка, короткие шорты.

Босая, такая теплая и домашняя, что в груди что-то сдавило от нежности.

Тогда, в день ее развода с бывшим, я ждал вопроса, не сделал ли я чего с бывшим. Потому что я сделал. Немножко устранил помеху, на время. Чтобы не ходил туда, куда не надо было. А потом отпустил на все четыре стороны.

Подло? Хах...

Избивать ее – вот что подло. А причинять счастье – это по мне!

– Ты будешь оладушки с вареньем или со сметаной? – она бросила мне короткий взгляд.

– С тобой, – я подошел сзади.

Поставил руки по бокам от нее, навалился сверху. Ммм, женщина... Уже три года прошло, как я тебя встретил, а я все еще пьянею, когда тебя касаюсь. Колдунья, не иначе...

– Ром, – она вдруг покраснела и засмеялась. – Катя же!

– Так, а я ничего и не делаю, – я прижался губами к ее шее.

А сделать хотелось, да.

Зайчик изменилась. Не сразу, не за одну ночь. Никакого мановения волшебной палочки не случилось. Но изменилась. Я замечал это день за днем по мелочам. По тому, как она перестала вздрагивать от громких звуков. От моего громкого голоса, если я разговаривал по телефону с мужиками. По тому, что теперь в ее речи не просто «комната», а «моя комната» или «наша».

И когда утром я надевал на службу чистые туфли или берцы, я знал, что вымыла она их не потому, что должна была, а потому что она любит чистоту в доме.

Она стала... Громче.

Научилась стонать во время секса. Научилась не сдерживаться и раскрываться для меня полностью. Научилась петь во весь голос, если хочется. Смеяться от души и без оглядки.

И я кайфовал от всего этого нереально.

Наблюдал за ней ежедневно и просто растекался как карамелька на солнце. Моя девочка. Отвоеванная у жизни. Насильно отобранная. Залюбленная настолько, насколько я умел.