То ли оттого, что были они сказаны женщиной, то ли не доросла она ещё тогда духовно до того, чтобы их понять.

– Эх, деда, – произнесла Софья спустя долгое молчание, – Что теперь об том толковать, люб – не люб. Упустила я, видимо, своё счастье. Не хотела быть Ивану хомутом на шее. А сейчас такую, с дитём, уж никто меня и не возьмёт. Да мне и не надо никого. Лишь бы ребёночек здоровенький народился, вот и радость моя будет.

Софья улыбнулась и ласково погладила живот, тут же толкнулся в ответ на её ласку ребёночек во чреве, пнул крохотной ножкой в бок, отозвался на мамину любовь, потянулся к ней.

– Ещё какая радость, внученька, – засмеялся дед Матвей, – Да я так его любить буду! Игрушечек ему из дерева наделаю, и конька, и уточку, и кошечку! И колыбельку я уж приготовил, осталось малость подправить, подстругать и готово.

Дед Матвей помолчал.

– Да только о себе-то тоже не забывай, крест на себе не ставь. Молодая ты. Красивая. А Бог он знает, кому и что дать. Всё устроится.

– Давай, деда, вечерять станем, – сказала Софья, и, поднявшись на ноги, поплыла к печи, где стоял чугунок с ужином.

Этой ночью Софье не спалось. Она вспоминала Ивана, его неторопливые, спокойные речи, сильный, уверенный в себе голос, тепло его рук, когда он нечаянно (нечаянно ли?) касался её ладони. Вспоминала, как он помогал им с Устей. Просто приходил сам, и, не спрашивая ни о чём, делал то, что надо. Тогда казалось ей, что неловко ей от этой помощи, что не хочет она, чтобы Иван приходил, что и говорить – занудным он ей казался, непонятливым, она ему отказывает – а он всё ходит и ходит… Гордости нет в нём, так думала она.

После, напротив, стало ей думаться, что это она нехорошая, человек со всей душой к ней, а она неблагодарная, бесчувственная, отталкивает парня. И снова было ей неловко. Теперь уж от вины своей. И только после слов бабы Стеши что-то шевельнулось в её душе и будто озарило мысли, а здесь, в избушке деда Матвея, в глуши, вдали от людей, где передумала она многое после всего, что произошло с нею, осознала Софья, что всё это время она любила Ивана. Что нужен он ей был, как воздух. Что голос его давал ей силы верить в лучшее, надеяться. Что вера его в то, что Софья сильная, что она многое может, поддерживала её, и может, только благодаря этой его вере в неё, она и жила.

– Да что теперь? – Софья смахнула слезу со щеки, – Сейчас не о себе думать надо, а о ребёнке. А своё счастье я упустила.