– Ну, так и вот, стало быть, и робёночек хороший будет телом. А за душу ты не переживай, душу-то не отец даёт, и даже не мать, а Сам Господь Бог, а он Сердцеведец доброе сердце в каждого вкладывает, душу светлую, ясную вдыхает. Это уж опосля душа чернеет, когда вокруг смотрит и дурное видит. А мы такому случиться не дадим. Я, знаешь, как любить его буду, дитятко это?

Дед Матвей всхлипнул, не удержавшись, и вытер рукавом лицо:

– Да ведь мы всю жизнь со старухой деточек-то ждали, да не дал нам Господь. Но мы не озлобились, нет, и веры не потеряли.

Потому как Ему-то виднее, кому, что и сколько давать. А сейчас ты у меня появилась на старости лет, и малютка этот будет. Всё у нас будет хорошо, со всем справимся, девка. Не горюй! Ведь ты не одна.

Софья обняла деда Матвея и припала к его груди:

– Дедушка, ты прости меня, прости, за всё! За мою неблагодарность, за то, что о себе только и думала. Я больше никогда так не скажу, что жить не хочу.

– Вот и славно, вот и правильно, внуча. А теперь пойдём в дом, гляди-ко, гроза начинается.

Ветер и, правда, качал уже деревья, присвистывая и завывая, вспышки молний загорались над головами яркими стрелами, и гром заглушал голос деда.

И в ту минуту, когда ступили они с Софьей на крыльцо, хлынул ливень, такой силы, что исчезли все звуки, кроме грохота дождя и шума ветра. Потоки воды лились сверху, словно разверзлись все хляби небесные, и прохудилась небесная твердь. А Софья, подставив ладони под мощные, холодные струи, что хлестали её по животу, ногам и лицу, улыбалась чему-то, щурясь слепыми глазами в ночную тьму.

Глава 18

Катится лето красное по земле скорёхонько, вот и осень наступила, а за ней и зима. У Усти подрастала доченька любимая Наталья, Туся. Нарадоваться не могла Устинья на девочку свою, милая она да славная, и спокойная такая, вовсе не тревожит её по ночам, спит себе до утра. Свекровь же на внучку косилась, приходя в гости, на руки брать не спешила, всё делами да занятостью отнекивалась, водиться не торопилась. А Усте и горя нет, она только рада, что руки нечистые не прикасаются к дитятке её.

Одна беда висела камнем на её сердце – сестра её старшая Софьюшка. Куда она исчезла в мае никто не знал, баба Стеша и дед горевали и винили себя, что не доглядели они за внученькой. Никто и не думал, что виноват в этой беде Пахом. Никто. Кроме Ивана. Чуял он, что скрывает что-то Пахом, да как подступиться к нему не ведал. Иван с того дня, как пропала Софья, стал суров и молчалив, седая прядь пролегла через лоб, всё ходил он по лесам да болотам, искал хоть след, да ничего не нашёл.