Изба-то деда Матвея мало того, что в чаще глухой стояла, куда просто так не проберёшься, так ещё и заговорённым невидимым тыном окружена была, с тем, чтобы никто без воли хозяина не мог на неё выйти. Это жена ещё дедова покойная постаралась, так и держался этот круг по сей день. Ослабевать, однако же, начал уже, сколько лет прошло с тех пор, как померла супруга, уходила сила её слова. Но всё же Иван на избу Матвея так и не вышел, и ничего не знал о судьбе Софьи, как и все деревенские.

Дед Матвей к людям выходил изредка, по надобности. Дорога почти день отнимала.

В деревню Софьину он однажды наведался, походить, разузнать, кто что говорит, что творится в ней. Представился пришлым путником, мол, на богомолье иду, да и побалакал с одним, другим. Вернувшись домой, доложил Софье, что никто не ведает, где она, что искали её долго люди, да так и не нашли. Софьюшка выслушала внимательно, задумалась, подперла кулачком щёку, услышав про Ивана вздрогнула, вспыхнула. Дед Матвей покачал головой:

– Ведь он единственный тебя до сих пор ищет, на охотничьих лыжах в лес уходит. Это мне бабы поведали, пока я с ними баял.

Я сразу смекнул, что это тот самый Иван.

Дед Матвей помолчал.

– А что, внуча, по нраву он тебе? Видал я его, снег он у дома убирал. Хороший парень. Я по лицу его и глазам всё увидел. С таким, как за каменной стеной будешь. Надёжный. Я ведь это… поговорил с ним даже малость!

– Поговорил? – Софья встрепенулась, – И что же он?"

"– Да что? – от внимания деда не укрылось то, как дрогнул голос девушки, – Видать по нему, что потерян он сильно. Одной мыслью живёт, как тебя разыскать.

– Дак ведь все меня мёртвой считают, – вымолвила Софья.

– Все да не все, – ответил дед Матвей, – Любящее сердце не обманешь, оно всё чует. Понимает он, видать, что жива ты, чует. Оттого и ищет повсюду. Небось, и возле нашей избы бывал, да не увидел. Она ведь от глаз чужих сокрыта. Епифанья дело своё знала.

Софья молчала.

– Ведь и тебе он тоже люб, угадал я? – спросил снова дед.

– Люб не люб, что там, деда, – отмахнулась Софья, – Я и раньше знала, что в тягость ему буду, а уж теперь…

И она развела руки в стороны, показывая свою округлившуюся фигуру.

Живот уже был довольно большой, скоро пора было Софье рожать.

– Эва, какое приданое у меня…

– Знает она, – пробурчал дед, – Много ты понимаешь. Тоже мне, знающая нашлась… Значит, с тобой в любви жить, это ему в тягость, а горе мыкать одному, ничего о тебе не знаючи – это счастье неслыханное. Вот до чего вы, бабы, дуры!

Софья ничего не сказала деду Матвею, вздохнула только тихо. Вспомнилось ей, как те же слова говорила ей однажды и баба Стеша, да только тогда иначе она их воспринимала.