– Стою я, значит, на посту. У блиндажа, где располагаются наш взводный и фельдшер. И является туда наш ротный… Ну, ротный так ротный – мне-то какое дело? Значит, так надо, коль явился. Ладно… А только все равно разбирает меня любопытство. А вдруг, думаю, сейчас объявят наступление! Или какую-нибудь передислокацию? Ну, я и прислушался, о чем они судачат…

– Мне-то какое дело? – зевнул Никита. – Ну, наступление. Ну, передислокация. И что? На то и война.

– Так говорили-то они про тебя! – шепотом воскликнул солдатик."

"– Про меня? – равнодушно спросил Улыбка. – С какой это стати им говорить про меня? Я что же – отдаю приказы о наступлении? Перепутал ты что-то, землячок…

Конечно же, равнодушие Никиты было показным. Внутри у него вдруг зазвенела какая-то струна – тревожная и тягучая. В самом деле, зачем ротному и взводному говорить о нем? Да еще среди ночи? Что же, ротный только для того и явился ко взводному, чтобы поговорить о нем, о Никите? Вернее, конечно, о бойце Афанасии Рыбакове? Это о чем же? Чем Никита так заинтересовал ротного? Ночной разговор всегда таит загадочность, а вместе с нею и опасность. Уж об этом Улыбка знал распрекрасно.

– И вовсе я ничего не перепутал! – обиделся солдатик. – А говорю так, как оно и было. То есть как я это услышал собственными ушами!

– Ну, и о чем же именно они говорили? – все с тем же нарочитым равнодушием спросил Фи-липпов.

– Да как сказать… Ротный, значит, спрашивает у взводного: у тебя мол, воюет боец Афанасий Рыбаков? Да вроде у меня, отвечает взводный. Ну, и как воюет? Хорошо воюет, исправно: вот вчера добыл языка. А что такое? Для чего ты спрашиваешь? Да так, отвечает ротный. Спрашиваю, мол, и спрашиваю… Ты только, говорит он взводному, никому не распространяйся об этом нашем разговоре. Понятно тебе? Понятно, отвечает взводный. Ну, а что было дальше, того я уже не слышал, потому что ротный со взводным вышли из блиндажа, а мне, значит, надобно быть на посту. Вот…

– Говорили и говорили, – зевнул Никита. – Может, хотят меня наградить. За добытого языка.

– Награждают-то днем, а не ночью, – с сомнением произнес солдатик. – Вот ведь какое дело! А может, за тобой какой-нибудь грех? Потому что о грехах как раз ночью и говорят…

– Да какой за мной грех? – хохотнул Улыбка, изо всех сил стараясь, чтобы этот хохоток звучал легко и беззаботно. – Воюю, как все. Был бы за мной грех, давно бы уже загнали меня в лузу…

– Чего? – не понял солдатик.

– Ничего, – сказал Никита. – Все в порядке. Ложись-ка спать. А то ведь скоро утро.

– Ну, гляди сам, – сказал солдатик и завозился, укладываясь спать.

Скоро он затих, а вот Никите было уже не до сна. Слова солдатика по-настоящему его встревожили.