Будь один, сбежал бы без всякого стыда, а теперь ведь не бросишь ее, и баллончик остался в машине…"

"Они выходили из кустов волчьей вереницей – видавшие виды шантарские тинейджеры, соплячье в непременных кожанках и спортивных штанах. Каждого в отдельности можно без особого труда прогнать на пинках вокруг города, если только не надоест бегать на такие дистанции, но в стае опасны, как чума. Он машинально считал: пять… шесть… Семеро. И не похоже, чтобы собирались разойтись мирно – держат курс прямо на сидящих, старательно притворяясь, будто и не замечают их, но передние очень уж многозначительно захихикали, а замыкающий, тащивший на плече длинный магнитофон, громко запел нарочито гнусавым голосом:

– Я снимал с ее бедер нейлон, я натягивал тонкий гондон…

Место было глухое, частенько мелькавшее в криминальных сводках.

Родион только сейчас понял, какого дурака свалял. Сунул руку под куртку, надеясь, что на них подействует.

Не похоже что-то. Шпанцы остановились полукругом метрах в десяти от них, тот, что волок магнитофон, поставил его на землю, поддернул штаны, с пакостной ухмылкой созерцая парочку.

Ирина, глядя на них без малейшей тревоги, вдруг громко сказала Родиону:

– Смотри, как поздно деточки гуляют, о чем только родители думают…

Ни черта она не понимала, сразу видно. Привыкла к насквозь безопасной и беспечальной жизни.

– Эй, мужик! – нарочито равнодушным голосом окликнул Родиона один. – Ты сам слиняешь или ускорение придать?

В руках у них ничего не было, это давало зыбкий шанс. Заведя руку за спину, Родион нащупал пустую бутылку, поставленную на бетон Ириной, сжал пальцы вокруг высокого тонкого горлышка.

За себя он, если подумать, не боялся, и хорошая драка была делом привычным, хоть и подзабытым. Трахнуть бутылкой по бетону, потом вмазать «розочкой» по роже первому попавшемуся – да как следует, чтобы кровь брызнула. Врезать еще одному-двум под истошные вопли порезанного – можно и прорваться. Что она сидит, как дура, неужели не понимает?

– Беги к машине, – прошептал Родион, почти не разжимая губ. Наметил жертву и ждал.

– Ну ты не понял, дядя? – окликнул тот же отрок. – Телка остается, ты сваливаешь.

– Бог ты мой, Родик… – протянула Ирина беззаботнейшим тоном. – До меня, кажется, начинает мучительно доходить… Неужели они ко мне питают сексуальный интерес? Быть не может… Какие страсти… – Она встала, распахнув плащ, преспокойно держа руки в карманах, сделала пируэт, так что полы плаща разлетелись, волной метнулись волосы, и кто-то из подростков, не удержавшись, громко причмокнул. – Тысячу извинений, прелестное дитя, – хороша Маша, да не ваша. Вот его. – Она указала пальцем на Родиона.